— И кошечка, — напомнила Катюша. — Кошечка могла выпить все молоко. Кошки страшно любят молоко.
— Чтоб узнать, как обстоят дела, сначала нужно туда добраться, — вмешалась Мария. — Так что давайте — в дорогу!
— Но у меня болят ноги, — опять захныкал мальчик. — Совсем не могу идти. Совсем.
— Я тоже, — заявила Катюша и повалилась прямо на середине шоссе.
— Господи! — рассердилась Фреда. — Прошу вас подняться, барышня, потому что сейчас подниму и нашлепаю как раз по тому месту, каким изволили упасть в пыль. Посмотрите, сколько детей идут вокруг и не капризничают…
С Фредой шутки были плохи, и Катюша хорошо это знала. Но у нее в самом деле не было сил подняться с земли.
Был третий день после их ухода из Берлина.
Широкое ясное небо простиралось над миром, такое высокое и чистое, каким только может быть в тихие, мирные времена, отмытое от дыма взрывов, не знающее больше свиста бомб. Солнце щедро согревало израненную землю, кое-где уже покрывшуюся свежей изумрудной травой. Лишь со стороны леса несло влажной прохладой да наводили ужас разбросанные тут и там скелеты обгоревших машин. Они казались огромными черными воронами, от которых остро пахло холодным железом, пылью и кровью, пробуждали уснувшие страхи и напоминали о смерти, которая, возможно, все еще подстерегает где-нибудь за поворотом дороги. Но никто уже не мог поддаваться горьким мыслям о смерти. Даже мучительным напоминаниям о ней. Поэтому старались не смотреть на эти жуткие призраки, принадлежавшие теперь кошмарному прошлому.
Шоссе было оживленным, как Лейпцигштрассе в дни сезонной распродажи по сниженным ценам. С тем разве отличием, что люди, проходившие по нему, производили какое-то нереальное, странное впечатление. Толпы изможденных, с запавшими глазами существ, еле тащивших ноги, с лихорадочно блестящими глазами то догоняли их, то шли навстречу, и все они были почему-то в одинаковых полосатых одеждах. Многие узнавали друг друга, обнимались, плакали и пели. Потом прощались, следуя дальше каждый своим путем. Теперь эти бывшие узники лагерей смерти были свободны. Угрюмые местные жители, в большинстве в одиночку или же группами в два-три человека, более всего женщины, дети и старики, тоже выглядели не лучше: с осунувшимися, худыми лицами, на которых еще видны были следы страха, страданий, недоверия. За плечами они несли кое-какие пожитки, то в рюкзаках, то в сумках или сетках, порой в детских колясках. Держали путь в только им известном направлении. Немые привидения, готовые в любое мгновение исчезнуть, раствориться в воздухе.
Реальными, полными жизни и энергии казались только автомашины, на большой скорости пробегавшие мимо. Порой проходила и группа военных, завидев которую все еще издали бросались в разные стороны. Однако в селениях, где размещались воинские части, вокруг походных кухонь неизменно скапливались толпы женщин и в особенности детей. Голод был сильнее страха.
Дом с красной черепичной крышей оказался небольшим, брошенным хозяевами замком. Настежь открытые ворота, пустынная каштановая аллея. Когда они проходили мимо, Алекс, которого Фреда вела за руку, уперся ногами в мощеную дорогу и больше не хотел тронуться с места.
— Что с тобой, мой ангел? Пойдем, дорогой, еще немного, совсем немного.
— Не хочу. Дальше не пойду. Хочу остаться здесь. Сама же сказала, что здесь живут бременские музыканты и мы пойдем к ним в гости.
— Да, Фреда, ты это говорила, — посмотрела снизу вверх своими черными, как маслины, глазенками Катюша. — Сказала, могут даже накормить.
Фреда в замешательстве умолкла. «Сколько раз давала себе слово говорить детям только правду, — вздохнула она про себя. — Теперь расхлебывай кашу». И посмотрела в даль ведущей к дому каштановой аллеи. Та казалась мертвой и пустынной.
— По-моему, музыкантов нет дома, — наконец сообразила она.
— Пойдем посмотрим, — решительно заявила Катюша. — А может, и дома. Может, играют в лото и не заметили нашего прихода.
— В самом деле, — согласилась Фреда. — Если играют в лото, могли и не заметить. — И горько улыбнулась: — Посмотрим.
— Фреда! Что за переговоры с детьми? — шепотом приструнила ее Мария. — Как можно сунуться к чужим людям? Не видишь разве, какой дом?
— Вижу, — так же шепотом ответила Фреда. — Но вижу и то, что музыкантов в самом деле нет дома. Подозреваю, сиятельные владельцы удрали. Тогда что, в конце концов, теряем?
И пошла по широкой аллее, что вела под уклон ко двору, как оказалось, давно не подметавшемуся, с разбросанной тут и там соломой, клочьями промасленного тряпья. В беспорядке были свалены какие-то железные ящики и почерневшие бидоны. Ведя за руку детей, она поднялась по монументальной лестнице, ведущей к террасе, на которой было несколько столиков и соломенных кресел. Постучала в высокую стеклянную дверь и, поскольку никто не ответил, открыла ее и вошла внутрь. В когда-то элегантном, но крайне запущенном холле остановилась и стала оглядываться: запустение, беспорядок, перевернутая вверх дном мебель и оборванные гардины на окнах.
— Что я говорила? — с удовлетворением сказала Фреда. — Музыкантов нет дома.
