Но кончатся ли они когда-нибудь? Будет ли конец этим лишениям? Бомбоубежище. Голод. Бомбы. И никакой — ниоткуда — помощи. Но нет, неправда! Успокоение есть — в самой себе, в таком нереальном, но полном волшебства мире вымысла, снов, химер. Когда-то, в юности, только там она находила утешение. И сейчас, кажется, тоже. Но ведь рядом дети… Что думают они? Разве умеют они жить грезами? В их распоряжении ведь пока еще так мало приятных воспоминаний. Впрочем, так же, как и неприятных. Они еще не успели как следует составить истинное представление о мире, в котором живут. Поэтому она мечтает и за них. И мечты эти должны быть успокаивающими, должны спасти душу, если не сумеют сохранить тело. Но лучше всего было бы удрать, уйти вместе с Фредой и детьми из этого проклятого богом города. Вырваться отсюда и оказаться на альпийских лугах где-нибудь невдалеке от хуторка Фреды. Высоко-высоко, у самого солнца, сверкают покрытые снегом горные вершины, но здесь, пониже, тепло и хорошо. Луг сплошь покрыт белыми и голубыми звездочками анемон и ромашек. Пахнет молоком и земляникой. Ягоды прячутся под крупными зелеными листьями. Сначала она не может найти ни одной. Но Тали находит очень быстро и смеется над ее нерасторопностью. Но нет, все это происходит не в Каринтии. Земляника росла в имении родителей Тали. В Валя-Дическу. Ослепительная вспышка света выхватывает из тьмы улыбающееся лицо Ляли на фоне обожженной, полуразрушенной стены. На фотоснимке четко виден ряд пустых оконных проемов. Их так много сейчас и здесь! И можно видеть наяву каждый день. Возможно, сегодня превратятся в зияющие дыры и заклеенные бумажными полосками окна квартиры, в которой живут они. Вернее, жили до наступления этих страшных дней. Жизнь была полна тревог и волнений, но какой счастливой кажется она сейчас? Возможно, обвалятся и стены над этим глубоким подвалом, в котором они прячутся! Возможно, как раз в то время, когда они оставят убежище, обвалятся стены квартиры… Сейчас все возможно. И опять на нее накатывается волна слабости, сами собой слипаются глаза. К ней подходит Фредина мать с большой глиняной кружкой, расписанной белыми и голубыми цветами. Над ней поднимается шапка белой прозрачной пены. Но господи, кружка выпала из рук. Выпала! Кружка парного молока! Где же она? Женщина распрямляется и поворачивает к ней черное измученное лицо. Это не мать Фреды. Это ее, Мариина, мать. И она протягивает к Марии худые, как тростинки, руки. Мария вздрагивает. Открывает глаза. Земля дрожит, гудит, качается — от далеких взрывов, от прямого попадания. На мгновение загорается крохотная лампочка на потолке. Словно вспышка молнии, в свете которой промелькнули белые испуганные лица с почти безумными от страха глазами. Это лица берлинцев, которых неизменно проклинала Фреда. Сейчас они разделяют одну судьбу. И кто знает, не окажутся ли все вместе погребенными здесь через какое-то мгновение.
Удары следуют один за другим. Все ближе, все сильнее. Мария прижимает к груди детей. Чувствует, как дрожат их хилые, хрупкие тела. Кажется, слышно биение перепуганных крошечных сердец. Более того. Рядом с нею, прижавшись к ней, они вообще уже не два тела, охваченные страхом, — всего лишь два сердца, вздрагивающих при очередном разрыве бомбы. А разрывы по-прежнему следуют один за другим, и они все ближе, все ужаснее.
Вокруг слышен шепот, вздохи, переходящие в рыдания. Рыдания становятся все сильнее, затем сплетаются в едином общем хоре, глухое звучание которого вскоре сливается с грозным звучанием оркестра. Печальная мелодия реквиема расплывается над этими жалкими, лишенными воли существами, в которых не осталось ничего, кроме страданий, муки, отчаяния… Музыка звучит в полном смятения сердце Марии. И все нарастает, словно укачивая и пытаясь защитить. Ее измученная душа поет «Salva me».
«Великий боже, обращаюсь к тебе, если ты существуешь. Хоть и знаю, что не прислушаешься ко мне, даже если и существуешь. Знаю, к тебе взывали куда более верующие люди, чем я. Люди из Герники. Из моего родного города и из многих, многих других. Но ты остался безучастен к их мольбам. И все же прошу, умоляю тебя: пожалей хотя бы детей! Пусть умру я, только чтоб дети… Но что такое я говорю? Считай, что ни о чем тебя не просила. Что смогут сделать оставшиеся одни дети посреди этого хаоса, этого ужаса, холода и голода? Делай как знаешь. Разве я не предвидела это? Разве не представляла себе еще тогда, в прекрасный летний день в Испании, в чудесном, дальнем краю, таком красивом и столь же несчастном? Но это апокалипсическое видение было рассеяно появлением мужчины, красивого и любимого, который явился вовремя и явился, чтоб спасти меня. Теперь меня некому успокоить. И нет больше видений — есть жестокая действительность. Если б он и был сейчас рядом с нами, все равно ничего бы не смог сделать».
Она не отдавала себе отчета в том, что давно уже плачет. Слезы текли по лицу, падали на головки прижатых к груди детей.
