Но хорошее настроение не оставляло неню Миту: пир, которого он ждал в глубине души, на который надеялся, но в котором не был уверен, поскольку успехи тетушки Зенобии на коммерческом поприще не всегда были одинаковы, — пир этот пробудил в его душе расположение и любовь к людям, пусть даже на короткое время.
— Какая там собственность! — встал он на защиту извозчика. — Лошадей кормить нужно? Нужно. Это во-первых. Платить за аренду конюшни, потому что во дворе держать не может, — во-вторых. А пролетку кое-когда ремонтировать? То колесо сломается, то обивка внутри протрется. Вот и подумай, что самому остается… Сейчас шоферы верх взяли. Аристократы, пуп земли…
Он вылил в рюмку остатки водки и, не спрашивая, хочет ли еще выпить тетушка Зенобия, опрокинул в рот. Затем, закусив помидором, снова принялся за туфли Марии.
— Посмотри-ка, что сделал неня Миту из твоего старья, — расхвастался он. — Когда выйдешь прогуляться на Александровскую или в Общественный сад, никто и не подумает, что из починки, скажут: прямо из магазина.
— Бедненький! Водки ему мало! — проговорила тетушка Зенобия, все еще думая о Васе. — Чего доброго, нос побелеет оттого, что таким трезвенником стал! — И принялась убирать со стола. То есть с табурета.
Однако сейчас нене Миту трудно было испортить настроение. Он стал напевать старинный молдавский романс, сначала негромко, потом во весь голос, и обращался при этом непосредственно к своей дородной половине:
Голос у него был чуть хрипловатый, но задушевный и приятный.
— Кому поешь — этой бутылке? — тетушка Зенобия показала на шкалик, который как раз убирала с табурета.
— Эх, Зенобия, дорогая, что ты знаешь… — покачал головой неня Миту и запел снова:
Обрадованная, что туфли обрели новую жизнь, Мария подтягивала ему. Она знала все песни, которые любил неня Миту. Те же песни пели и ее родители.
Тетушка Зенобия, пренебрежительно махнув рукой, направилась в кухню. Она понимала: эти двое если уж начнут, так скоро не кончат.
— Пойду перец фаршировать… А где твоя мать сегодня?
— Стирает у доктора Мурешану. И Лялю взяла с собой. А отец на вокзале.
— И этот туда же. Медом тот вокзал намазан, что ли?
— Не ворчи, Зенобия. У человека там служба. И нечего портить нам веселье. Давай, Муся, заводи.
И Мария «завела». На сей раз выбрала песню, которая — она это знала — нравилась как нене Миту, так и тетушке Зенобии.
Неня Миту весело подбросил вверх колодку. Хоть недавно еще казалось, что тетушка Зенобия не одобряет веселья, она тоже подала голос из глубины кухни:
— У этой девочки в самом деле золотой голос, — прервала их концерт мадам Терзи, усаживаясь на табурет, который совсем еще недавно служил столом, и опуская на землю корзинку с баклажанами.
— Вот сказали, мадам Терзи! — отозвалась тетушка Зенобия. — Иначе как бы сумела попасть в консерваторию госпожи Дическу?
В голосе ее звучали гордые нотки. Можно было подумать, что речь идет о ее собственной дочери. Она и в самом деле любила Марию как родную, тем более что у них с Миту своих детей не было.
Однако неня Миту не был в восторге от учебного заведения, где училась Мария.
— Забиваете чепухой голову девчонке, — резко проговорил он, устремляя взгляд одновременно и на мадам Терзи, и в сторону кухни. — Зачем ей, бедной, нужна эта ваша консерв… тьфу, даже не выговоришь! Что касается пения, то и так поет, как соловей!
— Но ведь, домнул[2] Миту, — возмутилась мадам Терзи, — у девушки настоящий талант!
— Что это такое — талант? С чем его едят? Ей вот пара туфель нужна, пара сапожек, потому что не за горами зима. Талант их ей принесет?
И сердито стукнул по двум-трем шпилькам, которые давно уже сидели на своем месте.
— Ей бы ремеслу не помешало выучиться!
— Нет, нет, ни в коем случае не могу согласиться с вашими словами. У девушки, возможно, блестящее будущее! Она может выйти на сцену! А вы знаете, что это значит? Премьеры, бенефисы…
Мадам Терзи была билетершей в кинотеатре «Экспресс», в зале которого обычно выступали заезжие театральные труппы, прибывавшие на гастроли в Кишинев. Поэтому она всегда была «в курсе» театральной жизни, равно как и любила щегольнуть словечком из жаргона актеров.