Сон отгоняло радостное нетерпение, которое вызвало в ней ожидание праздника, даже не самого праздника, сколько того, что он должен принести с собой — это было что-то смутное, неясное, но в любом случае приятное, хорошее, необычное. Ей еще не дано было знать, что праздником, которого она ждала и который наполнял все ее существо возбуждением и радостным беспокойством, была сама жизнь, в которую она вступала, делала первые шаги и которая расстилалась перед ней, загадочная и неизвестная, — она представлялась ей, как и многим другим, волшебницей из сказки, выходившей навстречу с полными цветов руками и озаренным лучистым светом лицом.
Да и почему бы ей не представляться такой? Все получается как нельзя лучше. Неня Миту сделал настоящее чудо с ее старыми туфлями. А мама! Представить невозможно! Вернувшись с работы, вынула из корзинки просто царский наряд: платьице из органди бирюзового цвета с длинным поясом и оборками на рукавах и подоле. Жена доктора Мурешану, как всегда, была очень добра к ней, не рассердилась, что привела с собой Лялю, и хорошо заплатила. По дороге домой ей пришлось спускаться по Александровской, мимо галереи Лафайет: до чего же красивые вещи выставлены там в витринах, Мусенька! Она и не смогла преодолеть соблазна — будь что будет! Платьице не такое уж дорогое, зато какое нарядное! И как идет к ее чистому цвету лица! Но, рассказывая обо всем этом, мама пристально смотрела на Лялю, даже легонько шлепнула ее, — показалось, что девочка, хоть ее и строго предупредили, чуть не проговорилась. Платье, правда, почти новое, выстиранное, хорошо накрахмаленное и выглаженное ее, мамиными, руками, было все же не куплено — подарено госпожой Мурешану. Мария, к счастью, ничего не заметила и до поры до времени правды не знала.
А билеты в оперу? Не были ли они одним из тех чудес, которые случаются разве что в сказках Андерсена? Мадам Терзи и раньше приносила ей билеты, но в основном на фильмы. Порой просто пускала в зал без всяких билетов, частенько даже с Ривой или Тали. Но на один из первых спектаклей оперы! В зал, где собирается знать! Какая там красота и роскошь! И как хорошо, что мама купила ей это платье. Как раз к случаю. Да. И все же кого она возьмет с собой? Риву или Тали? Обе они в равной степени дороги и близки ей. С Тали вместе училась в начальной школе, сидела за одной партой, и эта дружба продолжается до сих пор. С Ривой учится в консерватории. Может, пригласить Тали? Она гордилась дружбой с ней, очень ее ценила. Знала: будь Тали заносчивой мещанкой, давно забыла бы девочку из бедного городского предместья и завела себе новых подруг в лицее княгини Дадиани. Предложив ей этот билет в оперу, такой желанный для нее самой, она могла бы, как ей казалось, по-царски отплатить за пирожные, которыми так часто угощала ее Тали. Но, с другой стороны, для самой Тали билет в оперу не бог весть какая диковинка. Нужно признать: для нее это будет обычный спектакль, и ничего более, в то время как для Ривы… Для Ривы, как и для нее самой, это значит намного больше, чем обычный спектакль, на который идешь, чтобы развлечься. Прослушать оперу целиком, от начала до конца, быть во власти чудесной музыки несколько часов подряд! А костюмы, декорации! И главное — насладиться пением несравненной Липковской!
Мария ощутила, что начинает задыхаться от волнения и предчувствия негаданной радости! Даже отбросила в сторону простыню, которой была укрыта. Какая жара! И это сейчас, когда подходит к концу лето! Да. Пусть не обижается Тали, но на спектакль она возьмет Риву. Дело решенное.
Когда в Васю будто бес вселялся и он надолго запивал, так что по вечерам попадал домой только благодаря тому, что лошади сами знали дорогу, Мэриоара, и без того не слишком расторопная, впадала в полную апатию. Уборка, обед, куры, которых она держала, — все это бросалось на произвол судьбы. Кровать с засаленным измятым одеялом оставалась незастеленной многие дни, в корыте громоздились горой немытые тарелки, и вокруг них вился рой больших зеленых мух. Вася, у которого по утрам горели внутренности, есть не просил, она же питалась чем попало. Селедка и несколько маслин, взятые в долг в лавочке у Лейбы, помидор, если было лето, несколько редисок весной, и все.
— Да шевелись ты, не ходи как неживая! — кричала на нее тетушка Зенобия. — Не ровен час пауки скоро на голове начнут плести паутину. Не думай про своего ненормального… Не знаешь, что ли, как говорят старики? «Хозяин смотрит на дорогу, а хозяйка держится дома». Настанет день, и придет в себя, опомнится. Не первый, кажется, раз.
— Ни к чему не лежит сердце, туша[4] Зенобия, — жалобно говорила Мэриоара. — Не лежит, хоть убейся, когда вижу, каким приходит домой.
— Оставь! Когда все у вас в порядке, это твое сердце тоже ни к чему особенно не лежит! Короче говоря, не попробовала на себе мужнины кулаки!
