— На сцену?! — выкрикнул неня Миту; подогретый содержимым шкалика, он так высоко поднял молоток, что Мария испуганно закрыла глаза. Если сейчас опустит его на туфли, от них только пыль останется. Однако сапожник выронил из рук молоток, и тот легонько упал к его ногам. — На какую сцену, соседка? Где вы видели сцену в нашем Кишиневе? Разве забыли, что сделали с театром Божены Викторовны? И она с трудом свела концы с концами, хоть и имела состояние. А эта наша девчонка?
Соседка, однако, упрямо не соглашалась с ним.
— Не вижу особого резона в ваших словах, домнул Миту. Родители Муси правы. Девочке стоит попытать счастья.
— Тем более что театр скоро должен открыться, неня Миту, — вмешалась Мария, которая и рассердить его не осмеливалась, но и разделять его пессимизм тоже не хотела. — У нас в классах был Кармилов, еще весной, и отбирал статистов среди старших учащихся.
Она мечтательно посмотрела вдаль поверх покатых серых крыш сараев и уже видела себя на сцене среди этих статистов.
— Правильно, правильно! — подхватила мадам Терзи. — Мусенька, девочка, если б ты знала, что я тебе принесла!.. — И начала рыться в своей довольно потертой сумочке. — Господи, куда ж они делись, ведь были вот тут! Упаси бог, потеряла! Были же, вот тут были… Открывается! Как раз на днях открывается театр. Одновременно с выставкой… Опять открывается опера… Вот, наконец! Возьми. Два билета. На «Богему», Мусенька. Будет петь Лидия Яковлевна Липковская.
На мгновение Мария окаменела. Затем кровь сразу же прилила к ее щекам, она вскочила с места и, вскрикнув от радости, бросилась к женщине, чуть не свалив ее с табурета, стала обнимать и неню Миту, не думая о том, что может испачкать свое белое в цветочек ситцевое платье, и, наконец, размахивая в воздухе розовым клочком бумаги, побежала на кухню разделить радость и с тетушкой Зенобией.
— В Благородном собрании! — крикнула ей вдогонку мадам Терзи, чувствующая себя счастливой оттого, что доставила радость девушке. — В зале собрания! А вы говорите, домнул Миту… Эта девушка рождена для театра.
— А будь оно все неладно! — на этот раз всерьез рассердился сапожник. — Выставка, театры! — Он ненароком толкнул ящичек с инструментами и опрокинул его: на пыльную землю двора полетели во все стороны гвозди. — Они хотят одурманить нас! Не мытьем, так катаньем! Чтоб забыли Татарбунары![3] Отплясывать на их балах, лишь бы забыли мучеников! Но мы вам не доставим этой радости, негодяи!
И угрожающе взмахнул черным большим кулаком в сторону забора, откуда доносился слабый шум города.
— Муська! Чтоб ноги твоей не было в этом театре!
— Почему, неня Миту? — не поняла Мария.
Мадам Терзи испуганно поднялась с табурета, вцепившись рукой в корзину с баклажанами. На пороге кухни показалась рассерженная тетушка Зенобия.
— А ну приди в себя, Миту! — одернула она мужа. — Нашел на ком сгонять зло. В чем виновата девочка? Политикой должны заниматься вы, мужчины. Нужно было держаться, не дать боярам сесть на голову после того, как пришла свобода.
Неня Миту злобно сплюнул и процедил сквозь зубы:
— Будто сама не знаешь, как было? Налетели неожиданно целой армией. Только и оставалось, что отступить. Еще хорошо, что не загремел в тюрьму.
— А я что говорю…
— Теперь же хотят замазать глаза, сахару подсыпают. Но если мы, много повидавшие, так легко не поддаемся, то принялись соблазнять молодежь.
— Как будто идут слухи, что скоро должны уйти, — робко проговорила мадам Терзи. — Плебисцит…
Неня Миту оборвал ее сердитым жестом:
— Лучше помолчите с этим плебисцитом!
— Правду говоришь! — поддержал его невесть откуда взявшийся отец Марии. — Сказочки для простаков. Так же говорилось и когда явились сюда. А сколько лет прошло с тех пор?
Девушка даже не заметила, когда отец вошел в калитку. Увидев его хмурый взгляд и недовольное выражение лица, она почувствовала, что от прежней радости и следа не осталось. Само его появление в столь ранний час да к тому же и хмурое лицо свидетельствовали о том, что на вокзале что-то случилось: либо не было работы, либо с кем-то поссорился. В подобных случаях отец находил успокоение только в одном — в вине. И к вечеру ее предчувствия оправдались.
Но, несмотря на это, она не могла заглушить в себе счастливое чувство, охватившее ее в тот миг, когда увидела билеты. Как чудесно, что мадам Терзи принесла их! Да. Но кому отдать второй билет? Этот вопрос мучил ее весь вечер, даже не давал уснуть ночью.
Мать, уставшая за день, вскоре уснула, в последний раз наказав Ляле не ворочаться, будто в постель насыпали гвоздей. Отец, забыв на какое-то время неприятности, тихонько посапывал на лавке у окна. И только Мария не могла уснуть, всматривалась большими темными глазами в подступавшую со всех сторон темноту — глубокую, тяжелую, гнетущую.
