«Она сумасшедшая! — вздрогнул Шербан. — Иначе с какой стати так пожирать меня глазами?» И снова ощутил на ладони отвратительную влажную ткань платка. «А еще этот слабоумный…» — поймал он себя на мятежной мысли по поводу короля, впрочем, тут же попытался как можно скорее отогнать ее. Опять озабоченно огляделся, словно собравшиеся могли прочесть его мысли. И вдруг с ужасом увидел, что почти все люди давно преклонили колени и только он один торчит столбом за королевскими креслами, словно стоит на страже, в одной руке держа фуражку, в другой — влажный королевский платок. И, таким образом, не может даже перекреститься… Придя в себя, он увидел, что люди поднялись на ноги, возникла суматоха, все подались в сторону, — королевская чета направлялась к выходу мимо расступившейся толпы, наклоняя головы то в одну, то в другую сторону. Все еще потрясенный странным случаем с платком, Сакелариди стоял как вкопанный, пропуская мимо себя знать, офицеров, городскую элиту. Потом в конце концов потащился и сам вслед за ними. Он ощутил вдруг страшную пустоту в душе, наступившую после возвышенного воодушевления, которое целый день бессознательно им владело. Создалось впечатление, будто его жестоко обманули, отняли что-то бесконечно дорогое. Выйдя на паперть, он решился наконец и с остервенением, скрежеща зубами, бросил на землю скомканный платок, но, услышав внезапно изумленное восклицание за спиной, быстро, молниеносно оглянулся. Все та же старуха, смотревшая на него в церкви своими бесцветными глазами, подхватила с земли грязный королевский платок и, причитая, елейно слащаво пробормотала по-русски:
— Великий боже, великий боже!
Восклицание это Шербан не понял, и потому все происходившее сегодня показалось ему еще более нелепым, полным, законченным абсурдом.
Сильный звонкий голос, который покрывал собой звучание всего хора, в самом деле принадлежал Марии. Так, собственно, и должно было быть, поскольку Березовский, как всегда, поручил ей главную партию в кантате, которую сочинил специально к этому торжественному событию. Однако Мария действительно пела с необыкновенным воодушевлением и особой силой, которую определило никогда доселе не испытанное ею чувство. Она закрывала глаза и видела искрящийся солнечный свет на дворе, аллеи долины Чар, усеянные золотистыми пятнами, которые посылало на землю солнце, пробивавшееся сквозь еще редкую листву шелковиц. Видела празднично украшенные улицы города, по которым мчалась на бешеной скорости машина. Видела эту роскошную машину и себя рядом с молодым красивым офицером, затянутым в свою элегантную форму. Забылся бедный, жалкий дом, в котором живет, нахлобучки от отца. И только непонятным беспокойством, которое затеняло черным крылом все сверкание этого чарующего дня, было воспоминание о ландо банкира, остановившемся одновременно с машиной перед Триумфальной аркой. Мария не могла понять, почему вид этого роскошного экипажа вызывал у нее такое злое, почти болезненное ощущение. И поторопилась прогнать его, чтоб полностью предаться светлым, радостным мыслям: чудесная поездка в машине, лицо юноши, которое постоянно стоит перед глазами.
Когда церковная служба подошла к концу, она убежала, даже не попрощавшись с подругами по хору. Стала быстро спускаться по лестнице, почти уверенная в том, что Шербан ждет ее где-то у выхода из собора. Церковь почти опустела, последними выходили старушки из числа русских эмигрантов, которых также пригласили на торжественный молебен. Служки гасили долгие ряды свечей. Мария выбежала на улицу. Так и есть. Шербан Сакелариди стоял немного в стороне от входа, задумчивый, даже, как ей показалось, нахмуренный, с потемневшим лицом. Не было никаких сомнений, что он ждет ее и нервничает, почему так долго не появляется… Она сделала шаг навстречу, и как раз в это мгновение офицер резко повернулся и устремился к ней. Мария улыбнулась ему ясной, приветливой улыбкой. Но Шербан посмотрел на нее отсутствующим взглядом и прошел мимо, даже не заметив ее, вернее, не узнав. Она открыла было рот, чтоб что-то сказать, крикнуть, но слова застряли в горле. Душу охватили стыд и разочарование, граничащие с отчаянием, вызывающие почти физическую боль. Но вместе с тем и злость, на какое-то мгновение помрачившая разум. Когда она опомнилась, от сублокотенента осталась лишь удаляющаяся тень, постепенно сливающаяся с полумраком одной из аллей сада.
