— К черту! — воскликнул Сакелариди, не слишком-то обращая внимание на выбор слов, — в присутствии служителя церкви вряд ли стоило упоминать нечистую силу. — К черту! — повторил он. — Как вижу, вы смеетесь надо мной, но хотелось бы знать, чем это вызвано?
— Остановитесь! — резко выкрикнула Тали. — Остановите машину, мне здесь выходить.
Машина затормозила на перекрестке Пушкинской и Александровской.
— И я, и я, — резво отозвалась и Рива, хотя ей можно было еще ехать по крайней мере до Старого Базара.
— Хорошо, но мне нужно переодеться. Не могу же появиться в таком виде! — вспомнила вдруг Мария.
— Теперь это!.. — раздраженно проговорил Сакелариди. — Только женщинам лучше не возражать!..
Игорь Николаевич достал откуда-то из-под полы рясы часы размером с добрую луковицу, посмотрел на них и успокоил ее:
— Успеем, Муся, успеем. Слава богу, есть такая машина…
«Ну да, — язвительно проговорил про себя Сакелариди, — можно подумать, генерал дал вам ее в полное распоряжение на целый день». Но не сказал ничего. Промолчал и шофер, который по его распоряжению направился к дому Марии.
Та, правда, не замешкалась с переодеванием. Шербан, ожидая ее, опять стоял, как картина, вставленная в рамочку, на фоне сверкающей машины, удивляя зевак и вызывая жгучую зависть у мальчишек квартала. Наконец появилась Мария. На ней была черная юбка и скромная белая кофточка с воротником и манжетами. Вслед за ней, в проеме двери лачуги, из которой она вышла, показался слегка сутулый мужчина, что-то кричащий вслед. Поскольку все население двора вновь сбилось тесной стайкой, одна из женщин, которая утром держала в руках корзину с черешнями, решительным размашистым шагом вышла наперед. Произошел яростный обмен репликами, женщина явно отчитывала мужчину, и из ее потока слов офицер вдруг явственно услышал слово «зараза». Однако женщине все же удалось уговорить мужчину вернуться в дом. Все другие следили за Марией, некоторые разглаживали складки на ее одежде, другие подбадривали, третьи вообще желали успеха.
«С ума сойдешь с этими бессарабами, — думал между тем Сакелариди. — Права была тетушка Аглая, когда предупреждала, что еду в очень странный, непонятный мир. Неужели возможно в этом жалком туалете показываться перед его величеством? Допустим, король даже не увидит ее. Но все же такое знаменательное событие…»
Однако, когда Мария, все еще взволнованная стычкой с отцом, села в машину, он встретил ее восторженными восклицаниями:
— Да вы просто очаровательны, барышня! Слово офицера! И этот наряд так к лицу вам!
Мария промолчала, хотя комплимент доставил ей удовольствие, и вообще она была благодарна ему за болтовню, которая снимала напряжение.
На самом деле сублокотенент ничуть не преувеличивал. Девушка действительно казалась очень милой, и одежда ее полностью соответствовала ее внутренней собранности и чувству уверенности в себе.
Машина снова запетляла по лабиринту молчаливых, безлюдных улиц, однако когда вырвалась на более просторные места и толчки стали реже, он не смог справиться с любопытством:
— Этот господин… Мне показалось, что он был против. Иначе зачем так бросаться поперек дороги?
Какое-то мгновение Мария не знала, что отвечать. Потом решилась.
— Этот господин, как вы изволили выразиться, мой отец. Да-да. И, к несчастью, немного выпил. Когда ж он пьян, то имеет обыкновение ругаться. А вообще это очень добрый человек…
— Ругаться? — Шербан был просто потрясен. — Значит, это выражение… Это слово «зараза» — ругательство?
— Точно сказать не могу. Но по-русски слово означает «инфекция». — Мария покраснела.
— Инфекция, инфекция… Ха-ха. Но это невозможно! «Люблю тебя, прекрасная инфекция…»
Шербан все еще трясся от хохота, когда машина выехала на бульвар. Но как здесь все изменилось за это время! Во-первых, промежуток между улицами Гоголя и Пушкинской был огражден двойной шеренгой солдат и жандармов. Стайки зевак собрались у кинотеатра «Орфеум» и пытались заглянуть через головы солдат, посмотреть, что делается у митрополии и Триумфальной арки, где торопливо пробегали какие-то чины в парадной форме. А дальше украшенный знаменами бульвар был совершенно пуст.
После коротких переговоров с начальником стражи машину пропустили вперед, и она направилась по безлюдному бульвару под ослепительно сверкающим летним полуденным солнцем к Триумфальной арке. Было что-то величественное и торжествующее и в этих потоках света, и в этом торжественном продвижении, словно во время парада без публики. И по сути детское еще сердце Марии, охваченное сознанием величественности мгновения, вздрогнуло от того неопределенного предчувствия, которое оно не раз уже испытывало, предчувствия, в котором радость смешивалась с каплей беспокойства, даже боли. Внезапно со стороны улицы Гоголя появилась продвигающаяся бешеным галопом королевская коляска, запряженная парой белых, горячих и неукротимых лошадей.
