— Мама права всегда, — удовлетворенно заявила мадам Табачник. — Ты одна думаешь, что мама…
Похоже было, разговор готов перейти в привычную колею перепалки между матерью и дочкой. Но Мария, поглощенная душевными переживаниями, забыла о хороших манерах и категорическим тоном перебила:
— Пусть даже все так, как говоришь ты! — Она обращалась к Риве. — Думаешь, люди приходят послушать именно меня? Нет. Девушку с городской окраины, которой довелось выступать вместе со знаменитыми артистами…
Мадам Табачник снова сложила на коленях свои крохотные ручки, густо усыпанные красными веснушками, но Рива хмуро посмотрела на нее и, еле сдерживая ярость, проговорила:
— Мама, ты не намерена угостить нас вареньем, чем-нибудь еще, или хочешь, чтоб Мария ушла отсюда, как из пустого, заброшенного дома?
Замечание дочки вернуло мадам Табачник к насущным заботам хозяйки дома и матери семейства.
— А если б они взяли меня с собой в Бельцы или, скажем, в Тигину, кто скажет, как бы приняли меня там?
— Что значит — «если бы взяли»? Думаешь, не возьмут?
— С какой стати брать? Обходились же без меня раньше.
— Неужели думаешь, что в таких городах можно легко найти подобный твоему голос? Конечно же нет. Возьмут без всяких сомнений. Другого выхода просто нет, если хотят, чтоб спектакли оставались на уровне. Но думаю, что Вырубов, серьезный режиссер и истинный профессионал, влюбленный в свое искусство, не способен довести дело до халоймиса.
— Если б хотел взять, то давно бы уже сказал, — словно про себя заметила Мария.
— А когда уезжают?
— Неужели не знаешь? Завтра последний спектакль в Кишиневе…
— Ах, да. Ты права. С этой моей мамашей можно забыть собственное имя.
— Нехорошо быть такой злой, Рива. Она любит тебя.
— Ох! Во всем должна быть мера, Муся. Но оставим это. Я бы сказала так: даже если и не уедешь с ними, то и так чего-то добилась. Вообще увидела осуществленной мечту. Убедилась, что значит для тебя сцена и ты для сцены.
— Завтра после спектакля прощальный ужин в «Лондоне». Вырубов и меня пригласил.
— Ох! — Рива точно так же, как ее мать, оживленно всплеснула руками, доказывая тем самым, что не очень уступает матери в аффектации. — Ох, Муся! И даже не сказала об этом! А как посмотрят наши преподавательницы?
— А как посмотрят, если вырастили такую замечательную ученицу, — вновь появилась с подносом в руках мадам Табачник. — Вот принесла немного баклавы… Так о чем мы говорили?
— Мама-а-а! — чуть не простонала Рива. — С ума можно сойти! Дай нам спокойно поговорить. Уйдем, Муся, из этого дома!..
— Ну ладно, Рива, я только… — мадам Табачник растерянно посмотрела на дочь. Она явно не понимала, в чем причина ее раздражения.
Чтоб успокоить их, Мария поторопилась взять с подноса кусок баклавы.
— До чего же вкусно вы их печете, мадам Табачник. Такие только у вас можно отведать.
После спектакля Мария умылась из таза в комнатенке костюмерши тетушки Полины, затем надела новое платье. Лизет сдержала слово. Платье было в самом деле восхитительное. По последней моде. Вместо широких платьев с узкими плиссированными юбками и низкой талией сейчас стали носить длинные, узкие, прилегающие к телу, с рукавами буф, покрывавшими три четверти руки. Именно такое платье сшила ей Лизет, так что мадам Терзи была права: если приложит руку Лизет, то приложит руку и сам бог. Смотрясь в зеркало, Мария с трудом узнавала себя. С мутной поверхности старого, щербатого зеркала на нее глядела настоящая дама. Стройная, гибкая, с лицом, которому большие черные глаза, в чьих глубинах таилось пламя неизбывной, вечной грусти, придавали выражение загадочной отчужденности. С большим сожалением она надела поверх этого шедевра свое старенькое, слишком короткое пальто, утешаясь мыслью, что эти лохмотья останутся в гардеробе ресторана.
Актеры разошлись по своим номерам в гостинице одеваться к прощальному ужину. И Мария, жившая последние два дня словно во сне, с мыслью о минуте, когда переступит ярко освещенный порог ресторана, внезапно была резко отброшена к реальности самой рядовой, простейшей мыслью, которая сковала все ее тело холодом. Как она войдет в ресторан одна, без спутника? В такие шикарные места ходить одной непристойно… Мысль эта прогнала из души радость и заставила замедлить шаг. И как только она раньше об этом не подумала? Но если б даже и подумала? Она продолжала идти, но теперь шаг ее был неуверенным, лишенным прежнего оживления.
Она миновала сумрачное здание собора и вышла на аллею, ведущую к Пушкинской улице. Уже были видны два белых шара, освещавших вход в ресторан. С вечера начал идти снег, и сейчас весь парк был окутан белым покровом, который рассеивал таинственный серебристый свет. В его тусклых лучах резвились крупные молчаливые снежинки, в конце концов медленно покрывавшие кусты вдоль аллей, ложившиеся на неподвижно застывшие кроны деревьев.
