— Quel révélation fantastique[32], дорогая моя, — саркастическим тоном отзывалась Аннет. И продолжала теперь уже серьезно: — Полностью с тобой согласна. Это маленькое эфемерное существо всем вскружило голову. В ней пробудились силы, которые я давно уже подозревала. Mais[33] эта сцена… Где будет театр завтра-послезавтра? Как переживет Мария расставание с ним и какими будут последствия разочарования, которое ей, безусловно, придется пережить? Об этом ты подумала?
Домнишоаре Аннет Дическу и в голову не могло прийти, как близка она к правде. Расставание с театром было бы полным крахом. Но Мария старалась не думать об этом. Не хотела думать. Жила как человек, старающийся поскорее растратить не принадлежащий ему капитал, не думая о том, что будет делать, когда настанет пора расплаты. Тем более что этот капитал, это богатство, было столь призрачным, столь эфемерным, словно нежный и хрупкий росток, укрепившийся в ее сердце, и о существовании которого никто ничего не подозревал. Даже он, Александр Вырубов, из-за которого и родилось это высокое чудо. Привлекательный мужчина, большой артист в считанные дни овладел ее сердцем. Каждый его взгляд, каждое движение приводили ее в трепет, а каждая улыбка воодушевляла.
Даже редкие часы одиночества, которые выпадали порой, она теперь переносила с трудом. Дома, как всегда, не находила себе места, и все было почти так же, как тогда, когда бегала на трамвайную остановку в надежде увидеть еще незнакомого Коку Томша. Только нет, нет! Не может быть никакого сравнения. То было детством, не более того. Страхи мамы, вечное возбуждение, вызванное алкоголем отца, выводили ее из себя. Вопросы соседей, восхищенных ее сценическими успехами, больше не вызывали прежней радости. Она уходила из дома и бездумно бродила по улицам, по пустым садам, в которых тоскливо покачивались печальные, оголенные деревья, и тогда такая же печаль проникала и к ней в сердце, и она безнадежно спрашивала себя: «Отчего я так волнуюсь? Откуда этот свет в душе и что я буду потом делать с тем мраком, который вскоре придет ему на смену?» Но, сама не зная почему, она надеялась, хотела верить, что такой день не придет никогда.
Она навестила Тали, не подозревая, какие страдания тем самым причиняет доамне Нине, которая, с одной стороны, была рада ее видеть, с другой же — все время находилась в напряжении, как бы не пришел муж и не узнал, что Мария в комнате у Тали. По правде говоря, девушки сидели почему-то в полном молчании, так что нельзя было обнаружить их присутствия. Мария углубилась в чтение какой-то книги доамны Нины: среди них было множество томиков прекраснейших стихов. И никогда ей не было так приятно читать их, как сейчас. Только в эти дни она по-настоящему поняла всю колдовскую силу поэзии.
Потом пошла к Риве. Но преувеличенные восторги и шум, с которыми встретила гостью мадам Табачник, вскоре надоели ей, и она к неудовольствию подруги поспешила поскорее уйти.
— О вейзмир! — всплеснула ладонями мадам Табачник, как только Мария показалась на пороге. — Даже не угадаешь, кто к нам пришел! Ах, домнишоара Муся, — теперь она называла ее «домнишоара», — ах, домнишоара Муся, примите наши поздравления! Ничего похожего не увидишь даже в Париже! Да что там в Париже: такого никогда не было в самих Черновцах! Это я вам говорю!
Рива поторопилась поскорей провести ее в свою комнату. Но мадам Табачник не оставила их и там — через несколько минут появилась на пороге.
— Нет, — значительным тоном проговорила она, словно кто-то пытался ей возражать. — Ты, Рива, не права. Ты видела что-нибудь подобное? Я — никогда! А как жаль, что не смог пойти в театр папа! Он сказал бы тебе то же самое, домнишоара Муся. Но наш папа очень занят, постоянно занят.
— Да, мадам Табачник, я это знаю. И не сомневаюсь, что такому человеку, как ваш муж, спектакль должен понравиться. Благодарю вас. Но в этом нет моей заслуги.
Мадам Табачник снова всплеснула руками и обосновалась на диване, посчитав почтительный ответ Марии началом разговора, в котором она может на полных правах принимать участие.
— Боже мой, домнишоара Муся! Нельзя быть такой уж скромной. В наши дни плохо быть слишком скромной. Это же тебе сказал бы и наш папа. А у него есть голова на плечах. Еще какая голова! Что бы там ни говорила Рива…
— Мама, но я же молчу, я же ничего не говорю, — раздраженно перебила ее Рива.
— Оставь, Рива, оставь, я знаю, что говорю. Весь наш город слушает и не может тебя наслушаться, домнишоара Муся. Если хочешь знать, многие идут в театр, только чтоб послушать тебя. Не нужно быть слишком скромной, это я тебе говорю.
— На этот раз мама, кажется, права, — более спокойно проговорила Рива. И улыбнулась. — Я тоже заметила. В театр идут люди с окраин, которые никогда не интересовались драмой. Вполне обходились кинематографом. Но узнали, что в пьесе поет девушка из нашего города, и начали ходить, чтоб послушать. Это слава, дорогая моя. Так что мама права.
— Хоть ты не заставляй меня краснеть, Рива. Ты же серьезная девушка…
