В целях экономии они жили в пустующей квартире одного из приятелей или друзей Вырубова, который не то переехал в другое место, не то вообще отправился куда-то в дальние края. Это был старый дом в глубине одного из садов Рю Лериш, несколько удаленной от привилегированных кварталов города. Из многих заброшенных комнат они выбрали более или менее уютную спальню и небольшой салон, в котором был телефон. Кухней почти не пользовались, в столовой никакой необходимости не было: ведь дома почти никогда не ели. Таким образом, начала и она жить той беспорядочной жизнью эмигрантов, которая весьма коробила ее еще в Праге. Но разве не была она женой эмигранта — что ж тут сетовать?
Вырубов не сдержал своего обещания, очень скоро забыл о клятве, которую давал в поезде, когда подъезжали к Праге. Здесь, в Париже, вернулся к прежним привычкам и, как всегда, намеревался кончить вечер в одном из баров.
— Что случилось, Машенька, голуба? — спросил он, стараясь скрыть недовольство. — Утомил спектакль?
— Как может утомить такое великолепие? Ничего подобного в жизни своей не видела. Но это ужасно, Саша, просто ужасно! — внезапно жалобным голосом проговорила она.
Встревоженный Вырубов пристально посмотрел на нее. Сначала ему подумалось, что это не совсем удачная шутка, но вскоре он понял: говорит всерьез. Кажется, по-настоящему подавлена чем-то, глубоко огорчена.
— Что с тобой, голуба? — он обхватил руками ее слегка подрагивающие плечи. — С какой стати предаваться отчаянию? Если причина во мне, не стоит переживать. Приехать в Париж и немного не повеселиться?
— Ах, Саша, не об этом я думаю. Дело в спектакле, только в нем… У меня словно глаза открылись. С небес спустилась на землю и трезво понимаю, до чего самонадеянной была. Черт знает что вообразила о себе… Как же это глупо! Можно ли было хоть на минуту вообразить, что и я способна на такое!.. Хотя, может, вина не только на мне, было много других людей, которые поддерживали это заблуждение. Среди них с какого-то времени и ты. Да, и ты. И, может, больше, чем другие, — поскольку тебе тоже верила больше, чем кому другому; думала: знаешь, что говоришь. Талант. Голос. И вот сегодня поняла, что никогда, никогда в жизни не поднимусь на высоту, которую постигла на спектакле. Никогда. А делать хуже — просто не имеет смысла…
Вырубов невольно вздрогнул. Столько страсти, столько уверенности в ее годы! Ведь она совсем ребенок. И притом полностью права. Наверное, часть вины ложится и на него. Какие чувства им двигали, когда он звал ее за собой в широкий свет? Одна лишь убежденность в том, что наделена талантом, требующим поддержки и опоры, или же обольстился тем, что девушка влюбилась в него и готова была, как и многие до нее, броситься к нему в объятия? И он просто убаюкал ее сладкими сказочками?
Он легонько прижал ее к себе, пытаясь отогнать черные мысли. И сердце его снова пронзила нежность, которую он испытывал каждый раз, когда заглядывал в ее большие глаза с поселившейся где-то в глубине печалью, — она, эта печаль, каждый раз вновь и вновь заставляла его давать себе клятву, что он жизнь отдаст, лишь бы было счастливо это юное существо.
Правдой было то, что любовь ее оказалась даром, на который он уже не мог рассчитывать. «Но свидетель бог — не только поэтому я взял ее с собой! — восклицал он в глубине души, все еще нежно поглаживая холодные руки Марии. — У девушки несомненно большой талант. И сама эта вспышка, этот взрыв отчаяния — не являются ли они доказательством силы и настойчивости ее характера? Я обязан и дальше поддерживать в ней веру в то, что она добьется своего. И обязан сдержать данное ей слово. Тем более что талант ее этого заслуживает. Может, в том и заключается мое призвание, роль, которую должен сыграть в ее жизни?»
Такая мысль даже приободрила его.
— Послушай, Машенька, то, что ты говоришь, — глупости! Разумеется, не так-то просто подняться на подобную, как ты выразилась, высоту. Тут необходимы годы учебы и труда. Но разве не этим мы собираемся заняться?
— Я вообще не могу понять, чем мы занимаемся, Саша! Сколько уже времени живу с ощущением, будто день за днем трачу по-пустому. А с другой стороны — зачем тщетные попытки, когда речь идет о таланте?
— Он у тебя есть! В этом можешь быть уверена. Не я один это утверждаю.
— Но если ничего не добьюсь? Если только и стану одним из маленьких лебедей?
— Каких еще лебедей?
— Тех самых, четырех. Которые танцуют свой недолгий танец, держась за руки, чтоб вскоре исчезнуть.
— А-а!.. Ты знаешь, это очень тонкое замечание. Но нельзя так воспринимать… Ведь существуют еще и другие. Те, кто стоят неподвижно, только изредка передвигая то одну, то другую ногу. И таких большинство.
— Вот видишь! Этого я и боюсь, чтоб не оказаться среди них в конце концов.
