Нельзя сказать, чтоб ей не понравился Париж. Что он не потряс ее! Однако впечатление, которое произвел на нее этот прекрасный город в первую встречу с ним, было такое, словно он населен химерами, фантомами. И вина тут, конечно, не в городе. Нет. Париж оставался Парижем. И Люксембургский дворец с парком, и Нотр-Дам, и большие бульвары, и Монмартр, холм которого венчал золоченый купол церкви Сакр-Кёр. Все было на своем месте, и все это Мария увидела. Вырубов сопровождал ее, куда бы она ни пожелала, даже водил по местам, где ей и вовсе не хотелось быть, но по которым сам бродил прежде, когда был еще молодым и жадным до новых впечатлений. Водил и туда, где потом испытал жгучие разочарования, где жизнь преподнесла ему не один горький сюрприз. Она стояла рядом с ним на одной из смотровых площадок Эйфелевой башни, не осмеливаясь заглянуть вниз через перила, прогуливалась по знаменитым аллеям Елисейских полей, восторгаясь элегантными нарядами дам, любовалась дворцами и набережными Сены. Однако все эти прогулки были неизменно омрачены глухим и смутным, ничем не объяснимым недовольством. Приехав сюда, она все время мучилась, хватит ли ей того французского языка, которому обучалась в консерватории. Однако вскоре стало очевидным, что язык этот ей ни к чему, как не нужно было говорить по-чешски и в Праге. Она вновь попала в тот же узкий, замкнутый кружок эмигрантов, где интересы, образ жизни, вплоть до споров-дискуссий, были теми же, и с какого-то времени ей стало казаться, что живет она в каком-то нереальном мире, в котором чем больше времени проходит, тем сложнее ориентироваться. И только день, когда она попала наконец в оперу, показался ей самым реальным из всех, какие до сих пор прожила в Париже, — вопреки тому, что как раз там-то и оказалась в нереальном, придуманном мире.
С переполняющим душу счастьем, с замирающим сердцем переступила она порог здания, которое ни красотой, ни величественностью не превосходило многие дворцы города. Но это меньше всего заботило ее. Для любого провинциала, из какой бы страны он ни приехал, зал театра с его богатством красок, с его позолоченными ложами и сверкающими люстрами, с пестрой многоликостью публики — все это могло показаться куда более увлекательным, чем происходящее на сцене. Мария, однако, не видела и не слышала ничего другого, кроме того, что вершилось между рампой и кулисами. Как зачарованная сидела она в элегантной ложе, с руками, неподвижно застывшими на бархатных подлокотниках кресла, — поначалу царская роскошь убранства театрального зала заставила сильнее забиться сердце при мысли о том, сколько, должно быть, стоили билеты на спектакль. С таким же успехом можно было смотреть его и с балкона. Не приходилось сомневаться, что Вырубов не располагал столь значительными суммами, чтоб позволить себе подобную расточительность. Однако ей и в голову не могло прийти, что ложа ангажирована на весь сезон одним из его многочисленных высокопоставленных знакомых, который не собирался приходить сегодня на спектакль и мог появиться в театре лишь значительно позднее, к концу… Какое-то время Вырубов оказывал ей всяческие знаки внимания, которые постепенно стали раздражать ее:
— Тебе удобно? Видишь все? Бинокль не требуется?
Однако ощутив интуитивно, в каком она состоянии, успокоился и больше не приставал.
Ставили «Манон» Массне. И когда рассеялись первые, самые волшебные мгновения, когда ей удалось собраться, справиться с калейдоскопом мгновенно нахлынувших впечатлений, сосредоточившись наконец на главном — на музыке и игре актеров, она поняла, что Манон особого восторга у нее не вызывает. Зато Грие сразу же покорил. Имя Антонио Кортес, стоявшее в программке, ничего ей не говорило. Как, впрочем, ничего не стояло и за другими приведенными там именами… Тем не менее пройдет всего несколько лет, и они встретятся на сцене «Ла Скала» — она, девушка, явившаяся из небытия, и он, премьер театра «Реал» из столицы Испании, известный во всем мире певец.
Но посреди этого волшебства, пребывая в состоянии, граничащем с экстазом, она чувствовала, что радость ее омрачает горькая и болезненная, точно острая колючка, мысль. Такое великолепие! Такая таинственная колдовская сила! Никогда, никогда ей не удастся подняться на столь высокую ступень!
Она вышла из театра с пересохшими губами, с сердцем, бьющимся в силках острой горечи и боли. А в ушах все еще звучали аккорды музыки и сладкие, неповторимые голоса. И внезапно ощутила себя столь одинокой среди всей этой шумной, весело настроенной толпы, торопившейся поделиться впечатлениями, а затем перейти к другим, более сильным и возбуждающим удовольствиям.
Вырубов настаивал, чтоб они пошли куда-нибудь в бар или ресторан, но ей не хотелось этого, хотелось скорей попасть домой, и потому она сказала, что у нее разболелась голова. Единственным желанием было остаться наедине, закрыть глаза и еще и еще раз пережить только что увиденное, вновь услышать в душе прекрасную музыку и голоса певцов.
