Тайрон и Гарри сидели в дальнем торце кафешки, когда к ним подошла Мэрион. Фильм, конечно, был дерьмовый, но последний час, или сколько там они провели за столиком, это была просто труба. Фильм хоть ненадолго, но отвлек его от черных мыслей, но, сидя здесь, в сраном кафе, в ожидании, он страшно измаялся. Господи, да он едва с ума не сошел. Он вертелся, чесался, крутился до тех пор, пока Тайрон не начал над ним хихикать: смотри, не оторви себе конец, старый. Ты выглядишь так, будто собираешься достать свой шланг и окропить стол. Да я лучше тебе по ло-бешнику врежу, — невольно сострил Гарри и положил руки на стол: так устроит? Но продолжал крутиться, пока не увидел, как к ним приближается Мэрион. Они с Гарри несколько секунд смотрели друг другу в глаза, отчаянно подыскивая слова, с которых можно было бы начать разговор, не касаясь того, что их на самом деле не отпускало. Тогда Тайрон спросил, как все прошло. Мэрион кивнула: все нормально — он дал мне восемь чеков. Гарри тихо вздохнул с облегчением. Неплохая раскумарка. Как там мой чувак Тим? Мэрион кивнула, мол, все ништяк. Да, он классный мужик, брат. О-оооочень клевый. Гарри встал. Расходимся. Лады. Хорошо. Я просто умираю, как домой хочу.
Мэрион перепрятала свои два чека, как только выдался момент, и, когда Гарри ушел продавать героин, чтобы взять еще, она села, положила их на ладонь и баюкала и гладила их, закрыв глаза и вздыхая, гладя их кончиками пальцев, уютно свернувшись на диване под симфонию Малера.
Сара затряслась от ужаса, услышав грохот тележки с обедом. Санитары уже давно устали уговаривать ее и кормили насильно. Они привязали ее к креслу и засунули резиновый шланг глубоко в рот, до самого желудка, при этом Сару сотрясали рвотные спазмы, потом пластырем прикрепили конец шланга к се голове. Ее слабые попытки защититься или заговорить были быстро пресечены. Ее просто придавили к спинке инвалидного кресла и затянули потуже ремни. Когда они закончили, Сара попыталась потянуть и вытащить шланг изо рта, но ей приказали не трогать его и привязали руки к подлокотникам кресла: ты нас уже достала. Останешься привязанной до тех пор, пока не научишься нормально себя вести и прекратишь думать, что ты здесь королева. Рвотные спазмы не прекращались, ей казалось, что ее желудок разорвался на части, потом она обессилела, и просто сидела одним немым комком ужаса, глядя на мир наполненными слезами глазами, пытаясь прорваться сквозь туман слез и транквилизаторов, чтобы понять, что происходит. Она старалась держать голову прямо, но та постоянно падала ей на грудь, и сил не хватало, ее голова некоторое время болталась, как тыква, из стороны в сторону, потом снова падала ей на грудь, причем каждое движение стоило ей колоссальных усилий. С каждым вздохом внутри нее копилось все больше слез, и она чувствовала и слышала, как они разливаются ручьями, грозя затопить ее обвисшие в груди легкие. Ей хотелось разрыдаться в голос, хотя бы для самой себя, но она забыла, был ли на свете тот, к кому стоило взывать. Где-то на задворках ее памяти оставались смутные воспоминания, однако, покопавшись в них, она быстро обессилела, да и в любом случае нейролептики, транквилизаторы и электрошок не дали бы ей вспомнить значение слова Бог.
Ремни были затянуты сильнее обычного, но она ничего не могла с этим поделать. Они впивались в ее запястья и сжимали грудь так, что почти перекрывали дыхание, и она не могла ни говорить, ни шевелиться. Ей отчаянно хотелось в туалет, но, когда она попыталась позвать кого-нибудь на помощь, шланг снова спровоцировал рвотные спазмы, и только слюна потекла по ее подбородку. На протяжении нескольких часов она боролась со своими кишечником и мочевым пузырем, и когда кто-нибудь проходил мимо, она смотрела на него в надежде, что он взглянет на нее и поймет, что ей нужна помощь, но люди просто проходили мимо, и ее голова снова безвольно падала на грудь, и она начинала долгий, трудный, изнуряющий процесс ее подъема, чтобы можно было еще раз взглядом попросить кого-нибудь о помощи, но все проходили дальше, и все равно она продолжала борьбу, но в конце концов физиология, как обычно, победила, и ее мочевой пузырь и кишечник опорожнились, и она почувствовала тепло и влагу, и последние остатки достоинства покинули ее вместе со слезами, и она мысленно просила о помощи... просила, умоляла, пока около нее не остановилась медсестра, наконец посмотревшая на нее и скривившая лицо в гримасе отвращения: вам должно быть стыдно.
Даже животные так не делают. Вот и сидите теперь в этом. Пусть это будет для вас уроком. Два дня спустя Сара по-прежнему сидела во всем
