– Приведу тебе пример, – сказал Биберкраут, – зелень, называемую по-немецки Gurke мы назвали огурцом (мелафефон). Почему это сделали, неизвестно. Но ясно, что тут какая-то ошибка. «Мелафефон» это то, что арабы называют «Мела-фуф», а мы ошибочно это называем «крув» (капуста). Точный перевод с иврита слова «ли-пуф» – обмотка, клубок обмотанных друг вокруг друга листьев. А «крув» это скорее не капуста, а читается как «херув», в множественном «херувим» – Ангелы. А почему весь этот процесс столь опасен? Ибо незнание рождает разрыв, отключение, а оно в свою очередь рождает отчуждение, и в результате этого процесса рассыпается не только духовная культура нашего народа, но и материальная культура, и в финале мы будем стерты с лица земли.
– И как же ты собираешься добраться до истины? – спросила Белла-Яффа. – Невозможно никаким волшебством вызвать к жизни наших праотцев и попросить, чтобы они разъяснили нам эти существительные, смысл которых нами потерян?
– Вот этому я и собираюсь посвятить свою жизнь, – воскликнул Биберкраут, словно бы трубя в шофар победы, – ты поняла то, что многое умницы даже не предположили. Именно: я хочу заняться колдовством. И есть у меня подходящие для этого орудия, ибо я слышу сразу несколько языков и достаточно разбираюсь в первоисточниках. Работа эта будет тяжкой, и ты, друг мой, сможешь мне в этом помочь, ибо у тебя чуткое ухо и чувствительное сердце, и ты знаешь греческий, не говоря уже о других языках.
В 1960 Биберкраут перенес свои пожитки и библиотеку в летний дом, и Белла-Яффа сообщила родителям, что оба будут жить на то, что они выделяют ей одной, и у Биберкраута есть немного денег от пенсии, на которую он преждевременно вышел с преподавательской работы. Овед и Рахель одновременно посмотрели друг на друга, и Овед сказал:
– Представь себе, что это произошло бы здесь, в Иерусалиме, на глазах у всех.
И Рахель сказала:
– Это твоя семья, не моя. У нас таких нет.
В течение последующих четырнадцати лет Биберкраут и Яффа-Белла будут погружены в работу над словарем, и только известно, что в 1974 году они дойдут до буквы «Бет».
Когда в начале тридцатых Овед Бен-Цион взял в жены Рахель Кордоверо, это было поистине чем-то новым. Не много было случаев женитьбы ашкеназа на сефардке или наоборот. В общем-то, случалось такое и во времена турок, когда ашкеназы и ашкеназийки женились или выходили замуж за сефардских евреев, но в тридцатых считалось, что ашкеназы портят, даже как бы оскверняют среду сефардов, которые считались сливками еврейского общества в Эрец-Исраэль. Со временем умножились ашкеназы в стране и наложили свою печать на все области жизни: идиш стал языком рынка, а в школах изучали стихи, написанные в Одессе, и книги, переведенные с языка идиш, и даже изучая стихи Иегуды Алеви, никто и представить не мог, что поэт из фрэнков (кличка сефардов), а не ашкеназ. Ну а РАМБАМ и подавно представлялся ученикам неким ешиботником из Воложина или Вильны.
Гордые и униженные, хранили сефардские евреи в сердцах своих чувство высокомерия, смешанного с чувством явного ущемления и умаления их прав, и все это с течением времени привело к еще одной трещине в единстве нации. И пограничная линия прошла не только между простыми гражданами и пролетариями-рабочими, но и между ашкеназами и сефардами.
Появление Оведа в замкнутом доме Кордоверо, в котором сохранились древние патриархальные нравы и особый аристократический стиль жизни, явно пришлось не по вкусу некоторым из братьев Рахели, как родных, так и двоюродных. Успокаивали они себя тем, что Овед хотя бы потомок первых халуцев, а не какой-то новый репатриант из Польши. Не ускользнуло от них и то, что он сын богатого промышленника и имеет диплом адвоката. И все же при всем при этом, что он ищет среди сефардов? Почему он избрал именно их сестру? Был бы он из бедных, они бы его вообще отринули. Но так как он был из богатых, почему все же выбрал себе жену не из своих?
– Знай, – сказал ему один из братьев Рахели, – сестра моя не будет готовить тебе гефилте фиш. Забудь об этом, дружок. У нас ты будешь есть рыбу с приправами, от которых живот твой сгорит в огне.
Овед понял то, что ему сказали и почему, и никогда этого не забывал. Отношения его с членами семьи Кордоверо были полны почтения, но, кроме деловых отношений, дружеские связи не возникали. Не такими были отношения Ури со своими дядями и множеством двоюродных братьев семьи Кордоверо, имена которых были Валеро, Маталон, Мани и Сасон. Ури они принимали, как одного из своих, ибо кровь Рахели текла в его жилах, ведь сын обычно похож на мать, а не на отца.
Дед Кордоверо ласково гладил его голову, представляя своим друзьям и говоря:
– Бен-Порат Иосеф, мой внук. Взгляните на его облик и форму. Ведь даже нельзя подумать, что есть в их семье некто Рабинович.
– Абрамсон, – исправлял его Ури, – чего вдруг Рабинович?
– Я так это сказал, к примеру, – смеялся дед Кордоверо, – откуда мне знать разницу в этих именах? Все они ведь на жаргоне.
