Через год после того, как Ури начал работать в офисе отца, он создал компанию по производству строительных блоков в сотрудничестве с одним из двоюродных братьев. Отец добыл ему договор с министерством обороны, и еще через два года Ури оставил офис отца и перешел жить в Тель-Авив, в бывший дом своих деда и бабки – Аминадава и Сарры, на бульваре Ротшильда, два этажа которого были сданы квартиросъемщикам. Ури упрямился жить на бульваре, престиж которого явно сошел на нет, и занял один из этажей. Со временем освободил и второй этаж, и хотя в этом не было особой пользы его делу, он чувствовал долг сохранить наследие своих предков. Когда спрашивали его, почему он все же решил тратить деньги на старое здание в районе, который все покидают, переселяясь по возможности севернее, в новые кварталы города, отвечал, что поле боя не покидают и он еще вернет бульвару Ротшильда его былую славу. Семья Кордоверо хвалила его за это, и услышав эти похвалы, он почувствовал, что действовал по внутреннему закону, исходящему от сефардской своей половины: старое предпочтительней нового, и верность традициям дает их приверженцам силу, которой нет в руках тех, кто гонится за новшествами и внешним блеском.
Ашкеназийская же половина в Ури привела к тому, что он отреставрировал старый дом изнутри и снаружи, и дом этот стал подобен домам в северных кварталах Тель-Авива, и возвышался на бульваре Ротшильда как золотой зуб во рту, полном гнилых или вырванных зубов. Вслед за ним потянулись и другие, отреставрировавшие свои дома, и от всего великолепия старого мечтательного Тель-Авива не осталось ничего, кроме названия улицы и нескольких ответляющихся от нее переулков, в которых сохранились по сей день дома, в стенах которых поблескивают камни из мергеля из-под облупившейся штукатурки.
Первый этаж дома Ури отвел под свой офис, как адвокатский, так и компании по производству строительных блоков. На втором этаже Ури проживал, один в четырех комнатах, большие размеры которых остались от старого дома.
Еще до того, как ему исполнилось тридцать, Ури выглядел намного старше своих лет, и люди в солидном возрасте не испытывали никаких трудностей в ведении с ним дел, ибо считали его принадлежащим к их поколению. А люди его возраста находили в нем соучастника развлечений, которыми занимаются богатые холостяки. И Ури старался вести себя с этими и с теми на равных с неким едва ощутимым отдалением, когда сила притяжения превышает некоторую отчужденность. Можно сказать, что у него не было вообще друзей, кроме особых отношений, которые сложились со сводным братом деда – дядей Герцлем.
Из старого своего домика в семейной усадьбе, в южном мошаве, которая стала неким музеем старого поселенчества, Герцль продолжал вести цитрусовое хозяйство, наследованное ему отцом его Эфраимом. Вокруг старого их семейного дома выросли какие-то белые здания, длинные и низкие, и Герцль слышал, что это туберкулезный санаторий, но ни разу там не был. Единственным, с кем общался Герцль по вечерам, был старый офицер, который служил в Европе во время Первой мировой войны, вышел в отставку и поселился в мошаве. Имя выдавало в нем германского аристократа и он был горячим сторонником правой партии, выросшей из ЭЦЕЛя. Принадлежность к партии, как и аристократическое происхождение позволили ему приблизиться к, Герцлю и они по вечерам играли в шахматы, попивали виски и критиковали рабочее правительство. Перед сном выходили на часовую прогулку по дороге, ведущей из мошава на древний холм. Земля на этом холме была непригодна под угодья, потому он высился, пустынный и задумчивый, а по обочинам его росли деревья из видов, которые уже исчезли по всей стране – смоковница, сливовое дерево, живая изгородь кактусов и акаций. Желтые соцветия акаций распространяли острый и тонкий запах, доходивший до ноздрей Герцля воспоминанием детских дней. У старого офицера не было никаких воспоминаний, связанных с цветением акаций, но он понимал, что его товарищ погружен в ностальгию, не произносил ни слова, и Герцль был ему за это глубоко благодарен.
Однажды вышло так, что Герцль должен был приехать в Тель-Авив на собрание совета по торговле цитрусовыми. Он завершил дела в поздний час после полудня и собирался возвращаться домой, но неожиданно вспомнил, что внук сестры и брата, Сарры и Аминадава, живет в Тель-Авиве, в доме, в котором Герцль жил некоторое время семнадцать лет назад, после смерти брата, занимаясь ликвидацией дел покойного. Нашел Герцль имя Ури Бен-Циона в телефонной книге, позвонил и спросил:
– Как твое мнение насчет того, чтобы прийти поужинать со мной в гостинице?
