Встревоженная Рапсодия вспомнила песню о ветерке, под которую засыпала она сама. Никто из присутствующих не мог ее слышать, ни у кого она не вызовет печальных воспоминаний. Она неуверенно начала петь, ее голос сливался с потрескиванием хвороста в костре, пульсировал вместе с пламенем, лизавшим Звездный Горн.
Спи, мое дитя, моя малышка,
На траве, где не смолкает звон ручья,
Где, посвистывая, ветер прочь уносит
Все волненья, и обиды, и печали дня.
Отдыхай, моя дочурка дорогая,
Где зуек в траве гнездо усердно вьет,
Где под головой так сладко пахнет клевер,
Где по небу в облаках луна плывет.
Пусть тебе приснится сон, моя родная,
С лунным светом, с лепетом ручья,
И не бойся улететь на крыльях ветра.
Я с тобой, моя любовь вернет тебя.
Анборн взглянул на Рапсодию только после того, как она закончила петь.
— Чудесная песенка, — тихо сказал он. — Где ты ее слышала?
— От матери, — ответила Рапсодия. — У нее имелись песни на все случаи жизни. У лиринов есть традиция: как только женщина узнает, что она ждет ребенка, она выбирает песню, которая будет сопровождать растущую в ее теле жизнь. Это ее первый дар своему малышу, его собственная песня. — Она посмотрела в темноту. — У каждого из моих братьев была своя песня, но эту мама пела, вынашивая меня. Матери лиринглас поют выбранную песню каждый день, когда остаются одни, перед утренними молитвами и после вечерних. По ней ребенок узнает свою мать, она становится его первой колыбельной, единственной и неповторимой для каждого малыша. Лирины живут под открытым небом, для них очень важно, чтобы дети вели себя тихо, если вдруг возникнет опасность. Песня быстро успокаивает ребенка. И он засыпает.
— Красивая традиция, — вздохнул Анборн. — Ты уже выбрала песню для моего племянника или племянницы?
Рапсодия улыбнулась:
— Еще нет. Я узнаю ее, когда придет время. Во всяком случае, так мне говорили. А теперь, если не возражаете, я хочу поспать. Спокойной вам ночи, господа.
И она устроилась возле костра.
Большую часть ночи Анборн с любовью смотрел на нее, хмурился, слыша, как Рапсодия стонет от боли, но стоило ее дыханию успокоиться, и лоб генерала разглаживался, а глаза наполнялись светом.
После смены караула Шрайк подошел к Анборну и присел рядом с ним на корточки.
— Отойдите ненадолго, — приказал он четверым солдатам, собравшимся лечь отдохнуть.
Они вопросительно посмотрели на генерала — Анборн кивнул.
Когда солдаты отошли в сторону, Шрайк вытащил тонкую саблю и протянул старому другу.
— Возьми оружие, — приказал Шрайк. Анборн отвернулся:
— Не сегодня. Шрайк не сдавался.
— Возьми клинок, — настаивал он на своем.
— Я не перенесу. Не сегодня, Шрайк, — проговорил Анборн, продолжая смотреть в другую сторону.
— Если ты намерен погрузиться в грустные мысли, пусть в твоих руках будет клинок, а не только воспоминания.
После долгого молчания генерал повернулся и посмотрел на своего друга, который, как всегда, стоял у него за спиной. Анборн вздохнул, взял саблю и клинком поймал отсветы пламени.
Шрайк застыл в неподвижности, наблюдая за сидящим Анборном: генерал погрузился в события прошлого, вновь переживая навсегда ушедшие мгновения. Когда-то Шрайк, благодаря могуществу слова Дающей Имя, получил способность даровать человеку его воспоминания.
Когда образ потускнел, Анборн вернул саблю Шрайку и обхватил руками свои бесполезные ноги.
— Наверное, я должен поблагодарить тебя, — едва слышно произнес он.
— И на то есть причина, — буркнул генерал, устраиваясь спать. — Есть вещи, которые мужчина не должен видеть, как бы сильно ему этого ни хотелось. А теперь верни солдат, пусть они отдохнут.
Утром путешествие к логову драконихи возобновилось. Отличная погода простояла еще три дня, и они спокойно ехали все дальше и дальше.
Пока не ударила первая арбалетная стрела.
РАННИМ УТРОМ четвертого дня, когда они находились в половине дня пути от удобного брода через реку Тара-фель, Шрайк зачем-то наклонился вперед в седле.
Адъютант Анборна всегда ехал в арьергарде, сразу за своим генералом, в буквальном смысле прикрывая его спину, как он это делал в течение долгих лет. Вот почему, когда была выпущена первая арбалетная стрела, ее направили в Шрайка, оказавшегося последним из стражей, следовавших за каретой, где спала Рапсодия.
Несмотря на свои годы, Шрайк обладал великолепной реакцией, поэтому он успел бросить взгляд на арбалетные стрелы, которые вонзились в спины ехавших перед ним солдат, когда они уже начали сползать со своих седел, перестав владеть ногами, как Анборн.
Направленная в Шрайка стрела попала в высокое седло, не причинив старому воину вреда, что позволило ему стремительно развернуться и выстрелить из своих арбалетов в лица двух появившихся из-за кустов врагов. Шрайк уловил шелест веток, в воздух поднялась пыль, обоих отбросило назад, но звука падения тел на землю так и не последовало.
