Оставалось надеяться, что она не забыла уроков фехтования, которые он давал ей взамен.
Он посмотрел вслед женщине: она вновь поднялась по лестнице и вскоре скрылась между ветвей деревьев, окружавших башню. Потом вышла на балкон и отпустила птиц, которые сразу же полетели на восток, одновременно взмахивая крыльями. Вскоре им удалось поймать теплый поток восходящего воздуха, и дальше они понеслись прямо к солнцу.
Грунтор закрыл глаза и попросил голубей поторопиться.
В ПОЛДЕНЬ мастер прекратил стрельбы.
Гвидион Наварнский грустно вздохнул. В последней серии из двадцати выстрелов он только три раза попал в центр мишени из соломы. Может быть, это даже к лучшему, что стрельбы заканчиваются: с каждой серией он стрелял все хуже и хуже.
Он снял тетиву и принялся собирать стрелы в колчан. Тут он увидел Джеральда Оуэна, торопливой походкой шагавшего через широкую поляну. Выражение лица гофмейстера заставило Гвидиона бросить лук и колчан и побежать ему навстречу.
— Что случилось? — спросил юноша у задыхающегося старика.
Оуэн остановился и, наклонившись, оперся руками о колени.
— Птица… принесла… послание для… короля намерьенов, — с трудом переводя дух, проговорил он. — Рапсодия попала в плен или убита.
Юноша, которому вскоре предстояло стать герцогом, услышав слова Оуэна, внезапно почувствовал, как загудела кожа, а тело сковал холод. Однако разум отказывался осознать страшную новость. Слишком часто в жизни его настигали такие сообщения: гибель матери от рук разбойников, смерть отца в сражении. А теперь приемная бабушка, Рапсодия.
— Нет, — сказал он, бессмысленно глядя на гофмейстера. — Нет.
Джеральд Оуэн положил руку на его худое плечо.
— Пойдем со мной, Гвидион. — Его голос звучал твердо, но в нем слышалась искренняя забота. — Я призвал сокольничего. Нельзя терять времени, птица не может лететь ночью. Сокол должен преодолеть не менее пятидесяти лиг до наступления темноты, иначе он вернется, не доставив сообщения.
Гвидион Наварнский молча кивнул и последовал за Джеральдом Оуэном. Солнце стояло в зените, и они почти не отбрасывали тени.
СЕНЕШАЛЬ резко остановил лошадь, и это позволило Рапсодии вынырнуть из казавшегося бесконечным кошмара.
Мужчина, которого она знала под именем Майкл, теперь, полностью впитав в себя демоническую сущность, превратился в живой труп, лишь отдаленно напоминающий человека. По дороге к морю он постоянно поносил ее грязными словами, выделяя каждую фразу порывом ветра или огненным вихрем, сжигавшим все у них на пути. Всякий раз после огненной вспышки Рапсодия ощущала запах горящей плоти — главную отличительную черту возбужденного ф'дора.
Она лишь с огромным трудом сдерживала постоянную тошноту, ужас грозил лишить ее разума. Жар дыхания демона на ее шее в сочетании со скелетообразными руками, залезающими под одежду и ласкающими ее тело, вызывал у нее такое омерзение, что Рапсодия начала мечтать о смерти.
Все основы ее веры в добро были осквернены, и ее переполняло отчаяние. Любые воспоминания об Эши заставляли ее душу кровоточить: она прекрасно понимала, какие муки он испытывает, ежеминутно, ежесекундно переживая за ее судьбу. А мысли о ребенке и вовсе повергали ее в ужас. Она молилась только о том, чтобы Майкл не узнал о его существовании.
С каждым часом ее надежда на спасение становилась все эфемернее. Майкл ни на мгновение не оставлял ее одну, не спускал с нее глаз, постоянно убеждая в том, что так теперь будет всегда.
— Ты помнишь последние две недели на Серендаире, которые мы провели вместе? — спросил он, коснувшись губами ее шеи.
Рапсодия закрыла глаза, стараясь заблокировать воспоминания, но они вернулись: плен, унижения, почти полная потеря надежды, что она вновь станет свободным человеком.
— Это было самое прекрасное время, Рапсодия. Когда мы вернемся в Аргот, ты станешь куртизанкой сенешаля, министра правосудия
Она попыталась ни о чем не думать, но по отвратительному зловонию поняла, что демон возбужден такой перспективой не меньше сенешаля.
Майкл глубоко вдохнул полный дыма воздух и, еще крепче прижав Рапсодию к себе, заговорил ей на ухо:
— Ты вновь полюбишь меня, Рапсодия. Помни, ты никогда не переставала быть моей. Я овладел тобой задолго до того, как появился другой мужчина, и я вышвырну воспоминания о нем из твоей души, да и тела твоего ему больше не видать. Скоро ты будешь так сильно наполнена мной, что в тебе не останется места ни для кого другого.
С трудом сдерживая слезы, Рапсодия думала о своем ребенке.
Спустя довольно много времени горящий лес стал редеть, появились прогалины, потом начались отдельные рощицы, и вскоре перед небольшим отрядом открылись широкие пространства.
Как только дымный лес остался у них за спиной, Рапсодия, обоняние которой обострилось из-за беременности, уловила запах моря. Чем дальше они ехали на запад, к морю, тем солонее становился ветер.
