— Нет, — покачал головой Константин. — Я могу разговаривать не с душой умершего человека, а скорее с его кровью. — Он бросил косой взгляд на Акмеда. — Думаю, вы знаете, что несколько лет назад — по меркам нашего мира — я был гладиатором и выступал на главной арене в Сорболде. — Его могучий голос прозвучал очень тихо и мягко. — Именно Рапсодия спасла меня и отвела за Полог Гоэн, в то место между жизнью и смертью, о котором вы говорите, лорд Гвидион, в королевство лорда и леди Роуэн. Я знаю, вы тоже там побывали в час страшной нужды, но ушли, как только исцелились. Я же решил там остаться. Если бы моя мать не была намерьенкой, я, без сомнения, уже давно бы умер. В том царстве, где царит мудрость, где врачуют тела и души, я провел несколько веков, повзрослел, а потом и постарел, хотя по эту сторону Покрова прошло всего несколько месяцев. Почти все свои знания про кровь и искусство целителя я приобрел там. Почти, но не все. Кое-чему я научился на арене. Я от рождения наделен особой связью с кровью, в юности я был умелым и безжалостным убийцей. Теперь, уже будучи немолодым человеком, я пытаюсь использовать свой дар, исцеляя людей, стараюсь спасать, а не лишать жизни.
Он осторожно провел рукой по ранам на теле мертвого лучника.
— На арене кровь умирающего противника пела мне свою песнь. Иногда она рассказывала мне диковинные истории, иногда — нет. Возможно, именно ее голос возбуждал меня сильнее, чем приветственные крики зрителей. С тех пор прошло слишком много времени, чтобы сказать наверняка.
Он снова провел рукой по телу лучника.
— Этот человек мертв. В его крови почти не осталось жизни, я слышу лишь легкий шепот. Но постараюсь его разобрать, если вы так хотите, — ради Рапсодии. А еще для того, чтобы узнать о намерениях и происхождении хозяина этого человека. Мертвые знают больше живых, но услышать их рассказ непросто.
Трое его гостей молча кивнули.
Патриарх извинился и ушел, но почти сразу же вернулся, надев белую рясу вместо серебристой, в которой был до этого. В руках он держал слезницу — сосуд в форме слезы, канопу — чашу для хранения пепла покойного, а также курильницу для благовоний. За ним следовали два ученика, они несли куски белой льняной ткани, на которые положили тело.
— Что бы ни совершил этот человек при жизни, он имеет право на прощальный ритуал после смерти, как и любой, кто ищет пристанища под моей крышей, — заявил Патриарх тоном, не терпящим возражений.
Он дождался, когда ученики зажгут церемониальные светильники, а затем жестом отпустил их и сам закрыл за ними двери.
В комнате воцарилась тишина. Патриарх поставил зажженную курильницу на стол, затем вынул пробку из висевшего на цепочке у него на шее крошечного хрустального многогранного флакона с алой жидкостью внутри. Этой жидкостью он намазал свои глаза и уши, а затем грудь трупа в том месте, где у него было сердце. После этого он благословил свой рот.
— Ты расскажешь мне, кто забрал женщину, — приказал он, и в его глубоком голосе появились уверенные нотки Дающего Имя, или короля.
Затем он открыл слезницу и, шепотом произнеся молитву, очень осторожно вылил по капле на гниющие глаза трупа. Жидкость в слезнице издала звук, знакомым эхом коснувшийся кожи Акмеда, и через несколько мгновений король болгов узнал Слезы Океана, живую морскую воду. У него тоже была одна капля, спрятанная в Лориториуме, где спала Дитя Земли.
Тело на столе, казалось, немного набухло, в него вернулась часть жидкости, а с ней к сморщенной плоти и коже возвратилась жизнь, пусть и совсем чуть-чуть.
Патриарх распахнул рясу и вынул из футляра на поясе два предмета — один походил на ролик для полировки, а другой был изогнутым церемониальным кинжалом с платиновым лезвием.
Эши, Акмед и Грунтор не сводили с него глаз. Твердой рукой Патриарх вонзил острейшее лезвие в грудь трупа, даже не поморщившись, когда из него вытекла какая-то черная жидкость, испачкавшая ему руки. Затем он вспорол грудь по всей длине, не обращая внимания на кости и внутренние органы, а потом долго держал окровавленный клинок и руки над краем канопы, старательно собрав все до единой капли крови.
После этого он положил кинжал на ноги трупа, взял ролик и, прижав его к груди мертвеца, принялся выдавливать из неподвижной плоти некогда красную, а теперь ставшую черной жидкость.
Прошел час, два. Патриарх продолжал собирать кровь в канопу. Когда ее набралось достаточно для того, чтобы покрыть дно сосуда, он поднес его к уху и закрыл глаза.
В комнате воцарилась гробовая тишина, все трое затаили дыхание, чтобы нечаянным звуком или неловким движением не помешать Патриарху.
Наконец Константин поднял глаза на своих гостей.
