Раньше, чем перейти ко второму портрету Саскии указанного периода, остановимся на картине из одной частной гаагской коллекции ван Вагенингена. Изображена Саския, сидящая в кресле, в великолепном широко расшитым, тяжеловесном плаще, напоминающем почти церковное облачение. В левой руке у неё большой лист исписанной бумаги. Лицо грустно задумчиво. Адольф Розенберг называет картину: «Вирсавия с письмом Давида». Французская репродукция подписывает под нею: «Саския в облике Дидоны». Что собственно изобразил в картине Рембрандт, мы в точности не знаем. Только мысль о Дидоне надо, несомненно, откинуть. Хотя Рембрандт иногда и вдавался в мифологические сюжеты, отчасти под влиянием других художников, отчасти, из собственного интереса к древним сказаниям, но обычно занимали его темы иного порядка. Точно такое мало допустимо, что перед нами Варсовия (Вирсавия. – Прим. ред.), предмет вожделения Давида. Для такого образа, жены простого воина, слишком пышен её наряд. Мне кажется, что на этом портрете перед нами Есфирь, прекрасная жена Артаксеркса, во цвете своей красоты, только что получившая список с инспирированного Аманом ужасного указа об избиении и истреблении еврейского племени в Сузах. Объятая горестью, рассказывает нам Библия, Есфирь сняла с себя одежды славы своей, посыпала прахом голову и распустила в беспорядке волосы. В этот именно момент она и изображена на картине с указом Амана в руке. При таком истолковании картины все объясняется: бумага, распущенные волосы, скорбное выражение лица и царственный плащ. Этот плащ был уже использован Рембрандтом для дуэтной картины в Букингемском дворце, о которой мы говорили подробно. Мысль сделать из Саскии библейскую Есфирь была мыслью счастливою. Еврейские черты её, тронутые габимою, столь выразительные в раме роскошного наряда, как нельзя лучше отвечали библейско-исторической задаче, которую мог тут поставить себе Рембрандт. Это была настоящая Есфирь.
Переходим ко второму портрету, о котором мы говорили выше. Великолепный портрет этот находится у Эдмонда Ротшильда в Париже. Саския изображена в необыкновенно торжественном туалетном наряде. На ней какая-то неслыханная тюрбанообразная громадная бархатная шляпа. С плеча спускается ассиро-вавилонская кисть, тяжелая и декоративная. Через плечи перекинут шарф. Надеты драгоценности, жемчуга, корсаж окаймляют сверкающие бляхи. Платье из богатой материи. Длинные серьги в ушах. Лицо продолговато узкое, в этом отношении существенно отличное от всех остальных изображений той же женщины, как бы осунулось, ничего не проиграв, может быть, даже выиграв в красоте. Саския одета для торжественного выхода на улицу. Если в предыдущей картине мы имеем Есфирь, в одеждах сетования, с грозным указом в руке, то здесь она преставлена в тот момент, когда, сбросив с себя горестный наряд, она облеклась во все свои великолепные наряды и уборы и направляется во дворец, чтобы обратить на себя внимание своего царственного мужа. Библия подчеркивает, что Есфирь волновалась при этом двумя чувствами – лицо у неё было радостно от любви, а сердце стеснено страхом от сознания великой ответственности, взятой на себя. По моему мнению, таково содержание этой картины, писанной сейчас же вслед за предыдущею картиною, в 1635 году. С Дидоной Рембрандту нечего было делать. Здесь же он был в теме, ему родной и доступной. Да и в еврейском это духе трактовать и воспринимать свою жену в возвышенных образах Малки-царицы, особенно в праздничные дни. Один этот портрет удивительно рисует настроение Рембрандта в благословенные тридцатые годы его жизни с Саскиею в Амстердаме. Все было к его услугам, в полноте сил, в богатстве, в успехах. Гений художника клокотал первыми своими творческими огнями. Имя его было уже у всех на устах. В доме же, убранном комфортно и уютно, цвела здоровая и плодоносная любовь. Это был апогей в жизни Рембрандта, длившийся не больше десяти лет. Как мы уже знаем, с 1642 года карьера художника была потрясена, и открылся ряд неудач и треволнений. Когда из обихода его ушли простая бытовая правда и благословенные утехи женской преданности, весь дух Рембрандта помутился и на всё кругом легла для него мрачная тень.
