Ещё хочется отметить Леонардо да Винчи и Микель-Анджело. Эротическая жизнь первого чрезвычайно сложна и малоизвестна. Его романы не изучены, мы только знаем несколько женских имен из ломбардского периода его жизни, с которыми, однако, нельзя связать никакого правильного представления в данном вопросе. Существуют некоторые документальные данные, указывающие на нежные отношения Леонардо к своим юным ученикам. Но всё вместе не рисует нам интимного облика художника в рассматриваемом отношении. Что же касается прославленного романа с Джиокондою, то эту фантазию биографов нужно отнести всецело насчет их легковерия. Во всяком случае, семьи у Леонардо да Винчи не было никакой. Человек этот, живший в неразлучной с ним бедности, знал только рабочую комнату инженера, механика, чертежника, математика и анатома, скульптора, архитектора и живописца. Это был не дом, а вечно плывущий корабль, унесший его, в конце концов, после бурных скитаний по Тоскане, Ломбардии, Романье, по всем углам, городам, дворцам и лагерям Италии, в далекий и чуждый ему Амбуаз. Жизнь другого титана, Микель-Анжело, тоже рисуется нам в совершенной отрешенности от семьи. Роман его с Викторией Колонной падает на зрелые годы и был притом в абсолютной мере платоничен. Впервые художник поцеловал её, когда она лежала в гробу. Это был аскет и подвижник, в котором творческий огонь пожрал все иные инстинкты, в отличие от Рафаэля, который, при своей гармоничности, уделял эротическому элементу всё подобающее ему в жизни место.
Так складывается домашний быт у различных художников мира, у каждого по-своему, но обычно в большом отдалении от семьи.
Почти всегда это богема в той или иной степени. Совсем другое дело Рембрандт. Это прежде всего семьянин в точном смысле слова. Он женится рано и ни минуты не остается один, он почти не знает вдовства. Одна хозяйка дома сменяет другую, как жена и мать. При этом женщина играет рядом с ним огромную роль, как это и доныне бывает в каждой еврейской семье. Сначала Саския: она занимает в представлении о Рембрандте большое место, на первом плане. Портреты её многочисленны, участие в общем труде художника велико и постоянно. Весь домашний быт его пронизан любимой женщиной. И она при этом единая, вне всякой конкуренции с другими женщинами, как это постоянно чувствуется у художников неоарийского типа. Рембрандт верен своей Саскии, как он будет впоследствии верен и Стоффельс, которую он тоже приобщит не только к своим художественным трудам, но и многотрудным материальным заботам. Саския стоит возле Рембрандта равноправной величиной, и заслонить её нельзя ничем. Несмотря на характер габимы, переплеснувшейся в интимную обстановку со стогнов Амстердама, вся жизнь тут проходит в компактной собранности крепкого и непоколебимого ковчега. Ковчег этот неподвижен, не трогается с места. Это не утлая ладья Леонардо, а именно крепкий еврейский дом, с дорогим семисвечником, горящим в канун священной субботы. Саския и была таким семисвечником, во дни своей жизни с Рембрандтом, то освещая ему художественный путь, то примеряя праздничную серьгу перед зеркалом, то становясь рядом с ним в дуэтном портрете, и всё это делая на фоне будничного бытия, исполненного тревог, забот и трепетов почти постоянного материнства. Всё это отдает иудаизмом. Золотой семисвечник горит всеми своими свечами торжественно. Но свет этот не выходит наружу. Он весь внутри. Перед нами светящийся домик, в который можно заглянуть с умилением. Никаких бурь и раздоров мы не чувствуем. Никакой арийской свары на почве любви не ощутить в этом домике. Тут пьют крепкое, хорошее, изюмное вино из полного бокала.
