Рембрандт полностью

гравирована Петрусом Иоде. Это тоже большая пышная роза в спокойном расцвете красоты и силы. Здесь меньше легкой игры, но больше импонирующей гипнотичности и той моральной высветленности, которую приносит с собою высшая культура. На высотах биологической лестницы мораль и эстетика сливаются между собою в одну ноту, как у этой латинской розы. Контрпостный поворот её головы почти рафаэлеподобен – так он тонок, нежен и нервен, но и не без оттенка героичности, свойственной галло-романской народности. Такой женщине можно всё говорить и всё вверить. Она ощущается в её католически острых и порывных потенциях. Принцесса Беатриче одета необыкновенно нарядно, но она сама наряднее своего аристократического наряда. И опять-таки, создавая этот образ женской красоты, художник больше всего шел за идеею формы, равноценной с содержанием, за принципом имманентности в вопросах творчества. Когда Рембрандт берется за такую тему, он дает нам взгляд во внутренний мир человека. Он приоткрывает перед нами глубину человеческой психики, раздирая при этом все внешние фазы материи. Но таков именно иудей. Плоть у него тонет в духе и глядит в мир из его глубин, как элемент служебный и подчиненный. Эстетика выступает из недр религии. У Ван-Дейка же совсем другое. Перед нами в изображенных им женщинах чистейшие эстетические формы, в классических рисунках, цветочно-душистые и лиственно-шелестящие, захватывающие не изнутри, извне – и, пожалуй, тут дана навсегда одна из магистральных дорог искусства, от которой человечество никогда не откажется. Наконец, упомянем ещё о Маргарите Лотарингской, гравированной Больсвертом. Эта гравюра лежит передо мною в двух экземплярах, из которых один редкий, изданный Энденом. Маргарита охарактеризована в том же духе и с тем же художественным великолепием. Руки прелестные, музыкально-пластические, достойные Леонардо да Винчи. Выражение лица, глаз, прическа, лиственный туалет в чашечках линии – всё это производит впечатление изысканнейшей культуры века, как она преломилась в гении кельтско-фламандского истолкователя. Опять сама модель наряднее своего наряда именно потому, что эстетическая форма взята художником в абсолютной чистоте.

15 июля 1924 года

Отметим ещё два офортных портрета. Один из них гравирован Фортермансом по рисунку Ван-Дейка: это – Изабелла, инфанта Испании. Широколицая мужественная инфанта представлена в черной и плотной фате, перевязанная в поясе веревками. На грудь спускается большим фартуком белая манишка в монашеском стиле. От всей фигуры, от всего лица инфанты, от серьезно сложных между собою спокойных рук – от всего этого веет католической Испанией. Не забудем, что одна из замечательных королев Испании, времени Колумба, Изабелла Кастильская, под парадными одеждами носила монашескую власяницу. Ван-Дейк сам католик по духу и по исповеданию, хорошо схватил религиозную экзальтированность испанской женщины, не покидающую её ни на верхах, ни в низах социальной лестницы. Но с какими бы настроениями не выступала перед нами эта женщина, она из-под резца Форстермана вышла всё-таки розою, закрытою, в хмурый ветренно-холодный день, который особенно чувствителен на юге. Отметим попутно деталь. Лицо инфанты на гравюре Форстермана исполнено рядом пунктирных прикосновений, в общем составе напоминающих одну из офортных манер. Это придает лицу женственную мягкость, которой лишены все его остальные части, проведенные резцом. В общем, прекрасный портрет дополняет всё то, что мы сказали уже о женских лицах Ван-Дейка. Будучи индивидуальными по своей характеристике, все они имеют общую ботаническую сущность, все они растительны и пластичны, но с оттенком фламандского темпераментного великолепия. Осталось ещё одна изящная Иоганна де Блуа, гравированная Петрусем Иоде в обычной резцовой манере. Портрет напоминает кое-какими чертами изображение принцессы Беатриче, рассмотренное выше, хотя лицо здесь серьезнее, строже и освещено более высоким лбом. Но при родстве внешних черт разница двух психологических типов ощущается довольно явственно, – их роднит только изящество стройного стана и растительная поэзия пластики.

Таковы женщины Ван-Дейка в графике. Но столь же пленительны они и в красках, особенно в портретах, писанных в Англии, где Ван-Дейк, явился законодателем моды при дворе Карла I и предупредил тот чудесный тип женской красоты, который представлен в XVIII веке многочисленными созданиями великих английских портретистов, как Лели, Рейнольде, Гэнсборо, Ромней и др. Это новая страница в понимании женщины, имевшая влияние на искусство и эстетическое сознание всей Европы.