Перейдем к группе мужских портретов «Иконографии», из них в первую голову выделим портреты, гравированные офортною манерою самим Ван-Дейком. Все они в оригиналах предо мною, хотя имеются они и в тщательных репродукциях превосходного парижского издания Карела Мандера 1885 года. Начнем анализ с гениального портрета фламандского пейзажиста Момпера. В издании Карла Мондера репродукция этого портрета сделана с оригинала, ретушированного Форстерманом. Предо мною же чистый офорт Ван-Дейка, и его нельзя сравнить по блеску, по характеристическим деталям, положенным волшебной иглой, с прекрасной репродукцией. Смотришь на этот портрет и изумляешься цельности образа, по которому можно было бы писать биографию Момпера, и в то же время объемлешься странным чувством веселья, от утонченнейшего гротеска, живущего в этом гениальном произведении. Но что порождает в зрителе это чувство гротеска, от которого трудно освободиться? В мужском портрете неистребимы следы всё той же флоры, но в ином, более энергическом выражении. Это какой-то кактус в фантастическом саду, с высокими и стройными деревьями, с мощной и широкою травою, по которой гуляет ветер. Вот эта именно связь мужского начала с как будто бы несвойственным ему растительным элементом и производит впечатление художественного гротеска. Ван-Дейк нашел в мужчине задолго до нашего времени, хотя и после античных андрогинов, тот женственный элемент, которого никто до него не усмотривал. В писанных красками портретах художника эта черта выступает с особенною рельефностью, но без малейшего оттенка гротеска. В красках черта эта расплывается, как это и общее явление, при окончательном выполнении намеченного этюда или эскиза. Так величайший портретист Гольбейн-Младший дал нам настоящие перлы в своих набросках углем, хранящихся в виндзорском замке, но картины, исполненные им по таким эскизам, оказались менее значительными по художественной выразительности. То же приходится сказать и о Дюрере, то же и о Леонардо да Винчи. Что касается этого последнего, то, возвращаясь к вопросу об андрогинности, я должен отметить, что в созданиях ломбардского мастера, в бесконечном множестве его рисунков, а также таких полотнах, как «Вакх», «Иоанн Креститель», присутствует несомненная бисексуальность. Но она дана в сладостной гамме гермофродитных ощущений и безо всякого биологического гротеска: в этом отношении Ван-Дейк поднимается над Леонардо да Винчи в своей мужской части своей «Иконографии». Этот гротескный момент в его гравюрных портретах и гризалях придает им исключительное значение: тут в обнаженности от всяких заслоняющих красок дан скелет вещей в их подлинной сущности.
Вот какая великая идея естественно связывается с офортным портретом Момпера. Но она же оправдывается и на других портретах несравненной сюиты. Портрет Иоаннеса Снеллинкса не менее бесподобен. Опять мы имеем его в чистой аквофорте великого мастера, хотя и нежно ретушированной Петрусом Иоде. Если судить по репродукции в парижском издании Карла Мандера, он не потерял своей первоначальной прелести. Здесь гротескный элемент ещё ярче выступает, чем в портрете Момпера, ибо игла Ван-Дейка дала какой-то трепет, какую-то подвижность в тяжелом лиственном одеянии. Замечательная вещь, на этих ван-дейковских офортах учишься понимать одну великую истину, что гротеск может оказаться серьезнее сладостного изображения в красках. В природе нет ничего сантиментального: в ней либо великое, либо гротеск, и всё – в монументальных формах, схваченных и переданных в искусстве Рубенса и Ван-Дейка с неотразимою убедительностью. Снеллинкс весь в лиственном покрове, если взглянуть снаружи, но он же воплощает в себе и могущественный мужской дух, активный и неутомимый. Каменный уголь есть отвердевшее растение, способное быть источником жара и света. Точно также и дух мужской: это отвердевшая растительная стихия с заложенною в ней на большой глубине пластической мягкостью и нежностью. Поворот головы у Снеллинкса героически мужской – чудеснейшее контрпостное движение, на какие способен только мужчина. Рука приложена к сердцу в жесте, который кажется вполне натуральным, в отличие от подобных изображений у некоторых голландских художников, рассмотренных нами выше. На лице – смех. На лбу чувствуются мужские бугры. Все сильно и доделано иглою до конца. Сквозь дивный гротеск читаешь и видишь биологическое разделение человека мужественного в жесте и мягко-пластичного в сердце. Сквозь маску колючего кактуса ощущаешь сладостный корень. Борода и усы трепещут на вольном ветру. Ухо, гармонируя с ними, прислушивается к движениям космоса.
