Но вот перед нами, через каких-нибудь три года, уже превосходная картина, изображающая Давида, играющего на арфе перед царем Саулом. Если на минуту отрешиться от нашего теоретического построения относительно пластического хроноса, то придется допустить, что Рембрандт достиг в этом произведении больших эффектов. Можно упрекнуть его за то, что он дал царю Саулу фигуру и костюм театрального турка, но самое лицо библейского героя он представил замечательно. Оно отсвечивает бредом большого трагического существа. Сжатые губы и косой взгляд, бросаемый на играющего Давида, сделали бы честь итальянскому трагику Росси и даже Сальвини. Шитый плащ, накинутый на плечи, с тяжелой цепью на груди, несколько обременителен для фигуры и как бы не сливается с нею воедино. Но какого бы мнения ни быть о Сауле Рембрандта, в общем театральном, следует признать, что центр художественного очарования в этой картине лежит в левом нижнем углу, где изображена арфа Давида. Давид едва виден во мраке, видны лишь его играющие руки, из которых одна освещена.
