Рембрандт полностью

Итак, книга Товита переносит действие рассказа из земли колена Неффалимова на берег Тигра и в Мидийские земли. В описываемых героях попадаются черты, несомненно, лишенные природной иудейской окраски. Старый Товит является мучеником идей и тенденций, близких скорее античному миру, чем иудейскому. Он считает себя призванным и обязанным хоронить убитых в рабстве Израильтян. Товит делает это с пафосом и самоотвержением Антигоны, но вместе и с простотою, о какой не имел представления Софокл. Если всмотреться в эту фигуру и вслушаться в ход наивного, почти буколического повествования, начинают улавливаться шаги не монументальных фигур, а каких-то библейских демиургов, сливающихся с окружающей обстановкой. Кругом веют ветры дальних пустынь, несущиеся из больших обителей – Салманассара, Сенносериба и Ассараддона, из колыбельных гнезд разрушения и насилия, а тут же рядом дети копошатся, слепнут, прозревают, уничтожают Асмодеев и исцеляют отцов. Создается интимная новелла, вся – поющая, вся – молитвенно музыкальная, вся морально дидактическая для тысячелетий, которые будут толпиться за нею, вся нежно благоуханная в своих детски-милых величинах. Театр крошечных марионеток, на котором разыгрывается песня, повергающая в плач человечество. Сам дитя габимы, Рембрандт как нельзя лучше почувствовал прелесть и нежность книги Товита, этого литературного изумруда, откалывающегося от древней священной скалы.

В 1645 году художник представил в эскизных чертах один из первоначальных эпизодов прелестной сказки. Старенькая Анна приводит козленка, который достался ей в придачу за выпряденную ткань. Перед нами настоящий голландский интерьер, бедненький, пустенький, но симпатичный в своём мирном житии. Жест Товита, отвергающего козленка и укоряющего за него жену, прост и задушевен. Это какая-то страничка из еврейского гетто, не только тех, но и позднейших времен. Тут козленок прямо прекрасен и ощущается живой частью общей картины, а не смешным анахронизмом, как это мы видели на картинах патриархов с комнатными собачками у их ног. И старуха Анна также бесподобна, в выражении лица и склонении фигуры на чисто еврейский лад. Это настоящая бабушка для всех народов, пример покорности, трудолюбия и легкой, нетяжеловесной старости, несмотря на все насыщающие её годы. Еврейские старухи тают, как облака, не удручая никого своим естественным разрушением – спокойно, благочестно и мирно. Отметим, что с технической стороны экспрессивность картины выигрывает и от того, что она написана на дереве, в манере эскизного наброска, почти офортного.