Мы в другом месте упоминали о соблазнении Иосифа женою Потифара. На эту тему мы имеем среди произведений Рембрандта две исполненных им картины, в «Эрмитаже» и в берлинском музее. Обе картины прекрасны по своим живописным качествам, но не приурочены ни к какой эпохе, что и понятно. Рембрандт не мог знать Египта, как знаем его мы, после целого ряда изумительных работ, начиная
Уцелела гравюра Флита, сделанная по исчезнувшему оригиналу 1633–1634 годов на тему «Лот и его дочери». Это не монументальное библейское произведение, в котором дочери соблазняют пьяного отца, а какая-то жанровая картина из серии легких парижских празднеств и маскарадных утех, которые Рембрандт, конечно, наблюдал не раз и знал в совершенстве. О «Сусаннах» Рембрандта мы говорили в своё время так подробно, что к этому пункту мы сейчас не обращаемся, и переходим к другим его произведениям на библейские темы. Мы имеем картину от 1634–1635 года, изображающую сцену из пира Валтасара, когда перед глазами изумленного владыки на стене вдруг появляются загадочные световые письмена. На этом пиршестве вельможи, жены и наложницы царя пили вино из сосудов, вынесенных Навуходоносором из иерусалимского храма. Это было последней каплей в чаше народного горя, за которою должна была последовать кара Саваофа. На картине Рембрандта момент появления загадочных букв, с таинственною кистью, их пишущею, представлен в композиции, которая создала бы честь любому живописцу итальянской классической школы. Перед нами совершенная пирамида, с вполне равномерным и уравновешенным распределением света и теней по обеим сторонам вершины. Фигура Валтасара монументальна в полном смысле этого слова. Царь повернул голову в смело схваченном контрапостном движении и вперил глаза в «персты руки человеческой», выводившие угрожающие слова. Лицо Валтасара, если и отступает от известных нам, но неизвестных Рембрандту, изображений, раскопанных ассириологами, всё же соответствует их духу и характеру. Даже костюм, при всех отступлениях от ассиро-вавилонского туалета, всё же воплощает его пышность и блеск тяжелых брокатных и парчевых уборов. Тиара заменена восточным тюрбаном. Что касается других фигур картины, то некоторые из них захватывают своею экспрессиею. Такова особенно женская фигура, ближайшая к царю, обернувшаяся в немом ужасе, с бессильно сложенными прекрасными руками.
Рядом с нею – бородатое лицо старого еврея, обращенное в ту же сторону. Лица других фигур не видны. Но изогнувшаяся женщина с опрокинутым бокалом, из которого льется вино, в правом углу картины, представлена со всем мастерством графики и светотени. Вообще эта ранняя картина, носящая следы болоно-феррарской школы XVI века, полна жизни слегка театральной, но очень идущей к сюжету пятой главы книги Даниила. Если взглянуть на это произведение рембрандтовской кисти с идейной стороны, оно окажется сверхвременным или символичным для всех веков. Один должен смениться другим. Это никогда не бывает без кровавых катастроф и таинственных надписей, их предваряющих, разгадываемых историческими Даниилами, но смутно понимаемых и чувствуемых всеми. Но всем таким социально-политическим катастрофам обычно предшествуют пиршества, разгул и пьяное веселье. Рембрандт понимал это великолепно. Но талант его был ещё не в апогее, чтобы такую мировую тему изобразить более проникновенно и более глубоко, в таком духе и стиле, с таким художественным тактом, как он это сделает впоследствии в картине «Синдики». В последней картине тоже слышатся гул и рев ветра, грозных волн восстания, набегающих на плотину новых социальных сил. Но всё это дано в предчувствии и не ослепляет зрителя своею непосредственною видимостью. Картина же
