Обращаясь к имеющимся у нас картинам Рембрандта на эту тему, остановимся прежде всего на ранней его картине 1629 года, ныне находящейся в частной парижской коллекции. Изображена горница с накрытым столом. Один из учеников припал на коленях к стопам, по-видимому, уже исчезающего учителя. Христос в чудесной позе слегка откинулся назад, и благородное лицо его, с узенькой бородкой, чрезвычайно рельефно выделяется своим профилем на светлом фоне исходящего от него сияния. Руки его держат преломляемый хлеб. Другой ученик, в испуге и в немом потрясении, слегка склонившись, вперил в учителя свои остановившиеся глаза. В отдалении кто-то копошится у слабоосвещенной плиты. Картина потрясает сочетанием необыкновенной, почти задушевной интимности с одним из самых возвышенных пафосов, известных нам в мировой живописи. В фигуре Христа одна черта кажется особенно поразительной: в осанке его ощущается горделивость, совершенно несвойственная евангельскому герою, ни иудейскому духу в частности. Здесь несомненен элемент ипокритства. Элемент этот, впрочем, не только несомненен, но и неизбежен. Художнику нечего сказать о чуждом ему Христе – в его распоряжении имеются только рецепты ипокритной эстетики и риторически-формальных красот. Это обстоятельство особенно характерно для Рембрандта, с его иудаистическими тенденциями. Но та же беспомощность и та же необходимость вынуждали и других замечательных мастеров обращаться в этом вопросе к испытанному арсеналу традиционных условностей. Во всяком случае, ещё раз отметим, что Рембрандт не посчитался с мыслью о видоизмененном Христе, которого ученики не узнали, придав ему обычные черты свойственного ему облика. И длинная шевелюра, и отмеченная нами острая бородка кажутся странными на такой картине. Рембрандту пришлось преодолевать в этом сюжете колоссальные трудности, и он вышел из этих затруднений, обратившись к элементарным приемам католической иконной живописи. Но если отвлечься от указываемых органических недостатков в самой концепции, написанная на дереве картина поражает чрезвычайно поэтичным распределением света и теней. В этом отношении необыкновенно счастливою представляется идея поместить на дальнем темном фоне освещенный камелек или плиту. Деталь эта, с одной стороны, увеличивает интимную прелесть картины, а, с другой стороны, вносит уравновешивающий элемент в общую светотень.
Вернемся на несколько мгновений ещё раз к фигуре Христа. Мы сказали, что эта фигура полна ипокритной красоты. Но монументальна ли она? Монументальности в ней нет, и это замечательно. Монументальность может быть только там, где живое содержание бьет ключом из формы, как, например, подобия Авраама, Ахилла, Геракла, Зигфрида, Цезаря, Наполеона, Мирабо. Но в Христе легенды нет именно живого личного содержания, конкретных зацепок, на которых висит та или иная часть окружающего нас мироздания. Он только призрак среди реальных величин. В лучшем случае он – бессодержательный и схематический носитель нравственных афоризмов, поучений, всяческой дидактики старого и нового порядка. Мы говорили на эту тему подробно. Вот почему при ослепительной и несравненной гениальности всего, им сказанного, он не живет для нас, невидим, не ощущаем и не осязаем, несмотря ни на какие персты Фомы. Но потому-то именно Христос и не мифологичен в своих внешних манифестациях. Перед нами отдельные сказочки, отдельные миниатюрные легенды, хорошо отогревающие душу в её интимных камельках. Оговоримся на всякий случай. Мы отнюдь не умаляем всемирного объема и значения образа Христа в исторических судьбах европейского человечества. Нас занимает в данную минуту только его пластический образ или, вернее сказать, тот образ, который мог бы быть создан пластическим Хроносом в своих последовательных метаморфозах. Пластическим Хроносом этот образ даже не затронут. Весь целиком он сотворен изографами византийских лабораторий и визионерами александрийских крыш под звездным небом. И чем дальше мы подвигаемся вперед по линии столетия, тем образ этот, иконный и теоретический, становится всё бледнее и бледнее. Он решительно фатален для всех живописцев, скульпторов и иллюстраторов. Скажем прямо и просто: он достояние не изобразительного искусства, а иератической иконописи.
