Рембрандт полностью

Берлинский портрет из коллекции Мендельсона дает уже немало черт начавшегося разложения. Лицо крупно и одутловато. Имеется не только второй подбородок, но выдается и зоб. То же лицо, почти та же музыкальность выражения, но только фактура грубее. Рембрандт оделся слегка по габимскому, правое ухо он опять украсил серьгою. Во флорентийском портрете лицо Рембрандта дано мертвенно-бледным пятном, хорошо гармонирующим с наступившим тяжелым моментом в биографии художника. Тут обращает на себя внимание торчащая раковина уха, обычно прикрытая вьющимися кудрями. Деталь эта приводит на память ухо Гарменса, тоже торчащее с длинною мочкою, как мы указывали на это выше. Венский портрет замечателен в высшей степени. Он относится к 165 году и являет собою лучшие черты рембрандтовского характера, рембрандтовской натуры. Серьги опять нет. Лицо смотрит en faceс глубочайшей думой в глазах. Шапка широкая и темная имеется на лицо, но она ощущается больше темным ореолом над головою, чем нарядным убором. Видны зоб, виден второй подбородок, вертикальные складки на лбу углубились, обрисовались резкие и старческие морщины на шее. Во всём лице выражение длительной и мучительной душевной тревоги. А вертикаль головы всё-таки по-прежнему ненарушима. Человек этот был не только гениальным художником. Он что-то всё время то коллекционировал, то перепродавал, как Базани в Париже или Ходовецкий в Берлине. Художник то и дело сменялся в нём купцом. Он то был богат, то являлся несостоятельным банкротом. Почти все великие художники, особенно художники итальянского ренессанса, тяготели к купле-продаже. Довольно вспомнить флорентийского Верроккио, уже не говоря о Бенвенуто Челлини. Но Рембрандт в этом отношении был купцом из купцов. Но в столь замечательном купце этом никогда не умирала вертикаль. С какой бы стороны ни дул ветер, банкротство ли, потеря ли жены, судебный ли процесс, или же великая неудача с продажею шедевра, – дерево не гнулось. Его сломила только смерть. Таким же купцом был, пожалуй, да и наверно, сам Спиноза, достойный современник Рембрандта. Он продавал шлифуемые им оптические стекла, доводя в то же время до чистоты этих стекол философские идеи своего времени и освобождая от дуализма богословскую мысль. И этот человек тоже никогда не сгибал шеи, оставаясь жестоковыйным даже под громом синагогальной анафемы. Но жестоковыйность Спинозы, как и благородная вертикаль Рембрандта, принадлежат к явлениям одного и того же порядка.

Ещё несколько замечательных автопортретов 1659–1660 годов. Семитические черты прямо разительны, особенно в лондонском портрете бриджватерской галереи. Вьющиеся волосы на висках образуют настоящие пейсы. Берет отодвинут назад, как ермолка, обнаруживая морщинистый лоб. Всё в лице, – выражение глаз, тихая и скорбная сосредоточенность, без всякой, однако, потери какой бы то ни было связи с миром, самый контрпостный поворот бесконечно умной головы, без малейшего оттенка театральности ипокритности, – всё это, вместе взятое, полно иудейского духа. Какая-то живая страница перед нами из далекой библейской эпохи. Вот он амстердамский купец в подлинном своём облике, не только человечный, но и глубокомысленный, не только великий талант в мире искусства, но и проникновенный истолкователь древнейшей повести еврейского народа. Перед этим портретом Рембрандта, хочется сказать, бледнеют лучшие из портретных созданий Тициана, Тинторетто, и даже Рафаэля и даже Леонардо да Винчи. У последних во всём и всегда выставка, оглядка на себя, а здесь ничего этого нет, никакой помпы: только человек, каков он есть в действительности. Четыре новых портрета 1659–1660 года дорисовывают психологию идущего к концу человека. Шапка по своему характеру прямо превращается в ермолку – так она или кругло мала, или же хотя и достаточно велика, но посажена на голову то непринужденно назад, то как придется. Иногда она свободно кривится на боку. И во всех портретах никакой дряхлости, никакой ветхости, никакой согбенности. Везде вертикаль. За десять лет до смерти Рембрандт рисуется нам конгломератом морщин мертвеющей плоти. Шапка нахлобучена, как придется, и оказалась на боку. Мудрые глаза вонзились во что-то невидимое. Всё не убрано на лице. Волосы нерасчесанные в беспорядке. Некоторые складки на правой стороне шеи скопились от воротника, случайно их подпирающего. Ни волоска помпы. Всё прошлое забыто. Гармоника играет свою последнюю песню.

13 июня 1924 года

1660-й год был годом какого-то окончательного перелома в жизни Рембрандта. Занавес опускается, и черты лица стареют резко и быстро. Таков один из Парижских портретов, со всеми типичными особенностями, которые мы только что рассмотрели. Шляпа, пучок седых волос на висках, многочисленные складки на лбу, на лице, на шее – всё показывает Рембрандта на последнем его пути. Он идет к отцам. Исчезают следы заботы украшать себя в жизни и на холсте.