В двух портретах, флорентийском и венском 1664-го и 1666 годов, мы имеем всё того старого Рембрандта с отмеченными уже чертами дряхлости и увядания. Но вот перед нами берлинский портрет 1668 года. Человек попробовал улыбнуться улыбкою летца. Получилось нечто замечательное: получилась улыбка смерти. Точно из окружающей тьмы на вас посмотрел смеющийся скелет, и никакой Jotenbang[55] не может дать вам того, что дает эта картина. Всё смеется на портрете. Мазки кисти, выражение глаз, раскрытый рот, легкое и полу-шутовское склонение головы – всё проникнуто гротеском, кощунственною шуткою, бросаемою в лицо всему миру. Но это не Рембрандт. Это только привидение давно умершего летца, проплывшее в душе. Сам Рембрандт, может быть, увидел себя накануне смерти в таком чудовищном облике, в раздвоении двух стихий, терзавших его на всём пространстве жизни, где духовный Сион и Габима вели раздельное мучительное для сердца сосуществование. Наконец, последний автопортрет 1669-го года. Перед нами что-то уже старушечье. Лицо одутловато, черты набухли и расплылись в какой-то водянке. Дух ещё ютится, пожалуй, в глазах и в продольной складке на лбу. Но тело явно разрушается, теряя всё больше и больше свою былую крепость. Что в сравнении с таким портретом весь прославленный натурализм дальнейших веков. В материи заложено что-то первозданно-женское, и когда дух покидает её, то оставляет её и всякая мужественность. Клочок праха, клочек глины – это женщина. Если оживить этот клочек духом, то получится человеческое существо, которое в своей основе андрогинно, причём женское и мужское начала всё время сражаются в нём за преобладание. Материя женственна, а дух, оживляющий и оплодотворяющий, мужественен, хотя бы носительницей его была та или другая женщина. Вот какую правду сказал о себе в своей последней исповеди этот самый правдивый и самый безбоязненный живописец. Страшно, совсем старуха. Какое ужасное превращение! Волосы спустились на плечи круглящимися, послушными волнами. Известно, что в старости даже бывшие жесткими волосы становятся мягкими и нежными. Они становятся бессильно пассивными, хрупкими и ласковыми на ощупь. Именно такие волосы мы и видим на этом последнем портрете. Были вьющаяся бурей копна, упрямые ореолы, теперь же ниспадающая речка, с её тихими извивами в последних берегах перед впадением в море. Оба подбородка – мягкие. Скулы закруглились мягкими опухолями. Даже лоб приобрел женскую мягкость. По этим чертам, показанным в изумительно верном биологическом аспекте, легко представить себе, как выглядел Рембрандт на одре смерти. Дух отлетел, осталась пассивная плоть.
Мы писали биографию Рембрандта по его многочисленным портретам, располагая при этом материалом, какого не мог бы дать ни один гениальный живописец, ни скульптор, ни музыкант, ни художник слова. Конечно, это самая правдивая исповедь, какую только можно себе представить. Сначала в ней фигурирует остроумный юноша, экспериментирующий над собственным лицом, а потом зрелый муж и старец. То он делает из своего лица шутовскую гримасу, то орнаментирует его всевозможными нарядами в духе времени и среды. Но и гримаса, и лицедейное фокусничество говорят у него на иудейском языке. Римской тоги, в духе итальянского ренессанса, Рембрандт ни разу не надел на себя, хотя соблазнов к тому было очень и очень много. Не забудем, что весь шестнадцатый век прошел не только для Нидерландов с Голландией, Фландрией и Брабантом, но и для всей почти Европы в большом и властном итальянофильстве, захватывавшем в лице Приматиччио даже школу Фонтенбло. Но Рембрандт, рожденный на самой заре XVII века, когда ещё плескалась волна позднего ренессанса, сохранил полную свою независимость несмотря на то, что душа и творчество его особенно открывались таким соблазнам и опасностям. Он тяготел к библейским сюжетам, писал их в красках и рисовал в офортах, рискуя каждую минуту соскользнуть на итальянский шаблон. Другие голландские художники спаслись от этой опасности в иных сюжетах, ушли в пейзаж, в анималистику, в жанр. Рембрандт же не только не убоялся больших сюжетов, но любил их и стремился к ним, как никто другой на всём свете. И если при этом, имея пред собою образцы настоящих магов южного искусства, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Лука Синьорелли, он тем не менее ни на шаг не поддался в сторону ипокритства, то только потому, что был евреем, если не по плоти, как мы думаем, то по духу, как мы утверждаем. Этим же объясняется и чрезвычайная, почти фантастическая правдивость его картин, портретов, офортов и самоизображений. Только такой человек мог написать портрет 1669 года. У всякого другого художника, обревшего решительную правду о человеке, она сказалась бы непременно в каком-нибудь риторическом жесте. Здесь же мы имеем один лишь простой и святой человеческий документ.
14 июня 1924 года
<p>Рембрандт в графике</p>
