Что-то подозрительное в нем обнаружил. А впрочем, это ерунда. Мы были в хороших отношениях, Единственное меня чуточку настораживало: литератор и пролетарий, жил он весьма комфортабельно. Приобретал где-то шикарную одежду. Интересовался мебелью...
Нельзя, будучи деклассированным поэтом, заниматься какими-то финскими обоями. А может быть, я просто сноб...
Зачем я рассказываю о Котельникове? Это выяснится чуть позже.
ВСЕ РУШИТСЯ
Однажды Котельников попросил на время мои рассказы.
- У меня есть дядя, - сказал он, - главный редактор эстонского Кинокомитета. Пусть ознакомится.
- Пусть.
Я дал ему "Зону". И забыл о ней.
И вот пронесся слух - у Кительникова обыск.
Вообще наступила тревожная пора. Несколько молодых преподавателей ТПИ уволили с работы. Кому-то инкриминировали самиздат, кому-то - чистую пропаганду. В городе шли обыски. Лекторы по распространению грозно хмурили брови.
Чем это было вызвано? Мне рассказывали такую версию.
Группа эстонцев направила петицию в ООН. "Мы требуем демократизации и самоопределения... Хотим положить конец насильственной русификации...
Действуем в рамках советских законов... "
Через три дня этот меморандум передавали западные радиостанции.
Еще через неделю из Москвы поступила директива - усилить воспитательную работу. А это значит - кого-то уволить. Разумеется, помимо следствия над авторами меморандума. Ну и так далее.
У Котельникова был обыск. Не знаю, в чем он провинился. Дальнейших санкций избежал. Не был привлечен даже к качестве свидетеля.
Среди прочих бумаг у него изъяли мои рассказы.
Я отнесся к этому спокойно. Разберутся - вернут.
Не из-за меня же весь этот шум. Там должны быть горы настоящего самиздата.
То есть я был встревожен, как и другие, не больше.
Ждал верстку.
Вдруг звонит Эльвира Кураева:
- Книжка запрещена. Подробностей не знаю.
Больше говорить не могу. Все пропало...
Примерно час я находился в шоке. Потом начал сопоставлять какие-то факты. Решил, что между звонком Эльвиры и обыском Котельникова есть прямая связь.
Мои рассказы попали в КГБ. Там с ними ознакомились.
Восторга, естественно, не испытали. Позвонили в издательство - гоните, мол, этого типа...
Видно, я из тех, на ком решили отыграться.
Звоню Котельникову:
- Кто тобой занимается?
- Майор Никитин.
Я пошел в КГБ. Захожу. Маленькая приемная, стул, две табуретки. Постучал в окошко. Выглянула женщина.
- К майору Никитину, - Ждите.
Минут десять прошло. Заходит тип в очках. Среднего роста, крепкий, на инженера похож.
- Товарищ майор?
- Капитан Зверев.
- А где майор Никитин?
- В командировке. Изложите ваши обстоятельства.
Я изложил.
- Должен навести справки, - говорит капитан.
- Когда мне рукопись вернут?
- Наберитесь терпения. Идет следствие. В ходе его станет ясно, какие бумаги мы приобщим к делу.
Позвоните в среду.
- Когда Никитин вернется?
- Довольно скоро.
- А почему мою книжку запретили?
- Вот этого я сказать не могу. Мы к литературе отношения не имеем.
Ладно, думаю, подожду.
Зашел в издательство. Эльвира страшно перепугалась.
Увела меня на пожарную лестницу. Я говорю:
- Объясните мне, что происходит?
- Не могу. И более того, не знаю. Просто намекнули, что книга запрещена.
- Намекнули или дали соответствующее указание?
- Это одно и то же, - Я пойду к Акселю Тамму.
- Не советую, Что вы ему скажете? Я же сообщила вам о запрете неофициально.
- Что-нибудь скажу. Мол, ходят слухи...
- Это несерьезно. Ждите, когда он сам вас известит.
Ужев издательстве мне показалось, что люди здороваются смущенно, На работе - то же самое.
День проходит, второй, третий. Звоню капитану.
- Пока, - говорит, - никаких известий.
- Пусть мне рукопись вернут.
- Я передам. Звоните в пятницу...
Эльвира молчит. На работе какая-то странная обстановка. Или мне все это кажется...
Пятница наступила. Решил не звонить, а пойти в КГБ. Чтобы им было труднее отделаться.
Захожу в приемную. Спускается новый, в очках.
- Могу я видеть капитана Зверева?
- Болен.
- А майор Никитин?
- В командировке. Изложите свои обстоятельства мне...
Я начал понимать их стратегию. Каждый раз выходит новый человек. Каждый раз я объясняю, в чем дело. То есть отношения не развиваются. И дальше приемной мне хода не будет...
Я как дурак изложил свои обстоятельства.
- Буду узнавать.
- Когда мне рукопись вернут?
- Если рукопись будет приобщена к делу, вас известят.
- А если не будет приобщена?
- Тогда мы передадим ее вашим коллегам.
- В секцию прозы?
- Я же говорю - коллегам, журналистам.
- Они-то при чем?
- Они - ваши товарищи, пишущие люди. Разберутся, как и что...
Товарищи, думаю. Брянский волк мне товарищ...
Я спросил:
- Вы мою рукопись читали?
Просто так спросил, без надежды.
- Читал, - отвечает.
- Ну и как?
- По содержанию, я думаю, нормально... Так себе...
Ну, а по форме...
Я смущенно и горделиво улыбнулся.
- По форме, - заключил он, - ниже всякой критики...
Попрощались мы вежливо, я бы сказал - дружелюбно.
В понедельник на работе какая-то странная атмосфера.
Здороваются с испугом. Парторг говорит:
- В три часа будьте у редактора.
- Что такое?
- В три часа узнаете.
Подходит ко мне дружок из отдела быта, шепчет:
- Пиши заявление.
- Какое еще заявление?
