— А как же Райков? Он — влюбился! Может быть, сейчас он думает о тебе. Страсть пожирает его сердце с невиданной быстротой. Он тоскливо смотрит на путану, расположившуюся рядом в вальяжной лозе, и сердце его гложет тоска… Ах, думает он, почему я сейчас не с той прелестницей, подругой художников и поэтов? Почему сам я так безнадежно далек от мира богемы?
— Не думаю, — покачала я головой. — Может быть, ему свойственно сострадание… Но полюбить меня он никак не мог. Так, что, скорее всего он просто пожалел меня и попытался скрасить мое унылое существование.
— Это уж вряд ли, — опровергла мое предположение Вероника. — Мне кажется, сострадание Райкову и подобным ему совсем несвойственно… Они и слова-то такого не знают. Так что он влюбился. И не спорь со мной!
— Да и не думала даже… Чего с тобой спорить?
Мы немного помолчали, «и горький вкус печали» проник в наши души.
Ночью мне снилось, что я стою посередине большой комнаты, обитой красным шелком, и на столе стоит «Реми Мартен» собственной персоной. А я почему-то стою со всем раздетая — только и есть на мне что легкое покрывало и ничего больше…
Потом из темноты выплыл ужасный тип с лицом с лицом Фредди Крюгера, в черных перчатках с огромными раструбами и уселся за стол, буравя меня недобрым взглядом.
— Ну-с? — сказал он после недолгого молчания. — Что делать будем?
— В каком смысле? — пролепетала я, пытаясь поплотнее закутаться в ненадежное покрывальце.
— В прямом, барышня моя дорогая, в прямом, — сказал он скрипучим своим басом. — Достали вы нас, потому как «Реми Мартен» вы хотите, а пойти на мелкие уступки не желаете! Выбирать пришла пора, душенька. Хватит нам всем голову морочить… Букера хотите получить?
— Да уже не хочу, — вздохнула я. — Раз для этого надо про трансвеститов писать, я без вашего проживу. Букера проживу. Не умею я про них писать.
— Видите ли, есть хорошая поговорка, — сказал он, откидываясь на спинку кресла и продолжая изучать меня с интересом орнитолога. — «Кто не пишет про трансвеститов, тот не пьет «Реми Мартен».
— Вообще-то раньше это звучало иначе, — робко возразила я. — Кто не…
— Я знаю, как это звучало раньше, — отмахнулся он, с презрительной такой миной. — Сейчас все переменилось. Новое время. Новое мышление. Но дело не в этом… Мы решили предоставить вам право выбора. Не хотите писать про трансвеститов, неволить не будем. Не скроем, что нам очень было бы нужно, чтобы именно вы про это написали. Но не хотите — как хотите… У вас появился другой шанс. И этот шанс зовется…
Он сощурил свои и без того маленькие глазки — теперь он был похож на одутловатого китаезу, и я невольно засмеялась.
— Райков, — сказала я. — Вы решили подкинуть мне Райкова… Чтобы я предпочла транс…
Больше я сдерживаться не могла. Я так хохотала, что весь мир сотрясался от моего смеха, и я проснулась.
— Уф! — выдохнула я, обнаружив, что мир за ночь не изменился. — Это только приснилось…
Ну и бред…
Я подошла к зеркалу, не забыв попросить его заткнуться, и быстро привела себя в относительный порядок.
Я снова опаздывала, и мне надо было спешить.
Даже на чашечку кофе времени не оставалось.
— До чего же скверно начинается день, — проворчала я, быстро сбегая по лестнице. — А еще говорят — не верь дурным снам…
Я даже не успевала сегодня к Марье Васильевне!
Придется зайти к ней вечером, решила я. Вот так всегда — непременно кто-то страдает от твоей жадности! Не я работать на эту чертову выставку, всем было бы только лучше!
На этот раз одиночество на работе мне явно не грозило. Как я ни старалась, мчась по улице, как стрела, выпущенная из арбалета, я все-таки опоздала.
На диване восседал творец «стожков»; скульпторы, скучковавшиеся у входа, окинули меня долгим подозрительным взглядом, а вокруг своей «Полянки» прогуливался с загадочным видом Дэн.
Но поразило меня не это общество, а розы на моем столе.
Да-да, представьте себе! На моем скромном ободранном столике стояли огромные красные розы. Выглядели они как королевы в сиротском приюте. Я остановилась, пытаясь понять, откуда они тут взялись и почему вообще возникли именно на моем столике, и обернулась. Дэн смотрел на меня со странной улыбкой.
— Что это? — спросила я.
— Розы, наверное, — ответил он, и мне показалось, что он смутился. Впрочем, чего ему-то смущаться?
— Я прекрасно вижу, что это розы, не слепая… Я спрашиваю, чьи это розы?
— Твои, раз они стоят именно на твоем столе! — огрызнулся он. — Мне никто их не дарил…
— Сейчас я это и сделаю, — промурлыкала я. — Подарю их тебе. Мне лично они совсем не нужны. Они закрывают мне вид на «Икара»…
Каков подлец, думала я, рассматривая эти чертовы розы. Прокрался сюда, замусорил мой стол и даже не оставил никакой записки!
Я представила себе, как Райков крадется, чтобы испортить мне с утра настроение этими свидетельствами банальности происходящего, и моя рука уже потянулась к несчастным созданиям… Да, именно несчастным! Чем они виноваты, бедные пленницы чужой глупости? Моя рука остановилась, сердце дрогнуло от нахлынувшей жалости.
Пусть они поживут.
