— И что теперь делать? Что-то надо делать. Делать… — Лю на минуту задумался. — Я многое в жизни делал неправильно. Так много, что всё это неправильное догоняет меня и днём и ночью, заставляет останавливаться и сомневаться. Иногда мне кажется, что на смертном одре, так, кажется, говорят, я буду мучиться именно из-за этих своих поступков. Понимаете?
— Понимаю, не только понимаю, у меня всё так же. И я мучаюсь. Было бы хуже, если б мы жили с тупой уверенностью правильности всего, что мы делаем, если б мы жили самооправданием.
— Странное время… Или, как Макар сказал, отсутствие времени. Парадокс, времени нет, и времени уйма. Никуда не надо торопиться, бежать, зарабатывать, думать о том, чего ещё не хватает в жизни, потому что не хватает главного. И почему меня с того самого момента, когда всё остановилось, преследует чувство стыда? Чувство такой силы, что дышать больно?!
— Голос Бога.
— Что?
— Совесть — голос Бога, — устало вздохнула Галина Петровна. — Голос подсказывает, что правильно, а что неправильно. В суете мы иногда даже не слышим. Не стало суеты — голос стал громче. Всё просто. Есть, правда, такие, кто его с детства заглушил, чтоб не мешал делать, что вздумается.
— И что, мы снова пойдём в больницу? А потом? Я не против помогать больным, им сейчас тяжелее всех. Но что-то надо делать ещё…
— А я вот гляжу на Пантелея, он не думает, что делать ещё, он просто делает.
— И что? Я не могу думать?! — Лю вскочил на ноги. — А я хочу действовать, я думаю, я сомневаюсь, я ищу! — Он снова посмотрел на образ Спасителя: — Наташа говорила, если Он придёт, надо всё отдать, всё! А что мне теперь отдавать? У меня нет ничего! Деньги, машины, бизнес?! Дерьмо это всё! — в порыве выругался Эньлай, а Галину Петровну от его слов передёрнуло.
— Помни, где стоишь! — отрезала старушка.
И Эньлай остановился, замер, снова посмотрел в глаза Христу, упал на колени и заплакал.
— Прости меня, Господи, — прошептал он, и было это настолько искренне, что по храму полетело тихое эхо.
И вдруг Эньлая снова подбросила какая-то внутренняя сила, в глазах сияло озарение:
— Я знаю! — сказал он Галине Петровне. — Он не мог нас бросить! Это точно! Он пошлёт кого-нибудь… А может, Он Сам ходил все эти годы… между нами… Смотрел, как мы деградируем… И мы уже даже не слышали пророков, которых Он посылал. Должен кто-то прийти. Надо сказать Никонову. Макару надо сказать! — и Эньлай бодрым шагом направился к выходу.
— Слава Тебе, Господи, — перекрестилась ему вслед Галина Петровна, — по вере вашей да будет вам…
3
«Мы легко узнавали друг друга. Сначала в разговорах, в научных спорах, публикациях, но когда уровень опасности вырос, когда времени оставалось всё меньше, мы стали узнавать друг друга прямо на улицах. Для этого достаточно было пересечься взглядами. С одной стороны, это хоть как-то приглушало вселенское чувство одиночества, с другой — ещё раз подтверждало и без того обострённое ощущение приближающегося апокалипсиса. Здесь, правда, нужно сделать важные замечания: во-первых, с точки зрения верующего человека, он никогда не остаётся один, с ним всегда остаётся Бог, во-вторых, мы вовсе не походили на разного рода кликуш-пророков, которые вещали кто от имени Бога, кто от имени сатаны, кто вообще выдавал себя за мессию. В том-то и дело, мы чувствовали, но мы сомневались, мы были обычными людьми и помнили евангельские тексты. У Марка… или у Матфея читаем:
