К 1886 г. относится рисунок с Антокольского и портреты мокрым соусом, тронутые белилами, братьев Праховых, сделанные в том же направлении, что и портрет Шевцовой. Это рисунки точные, фиксирующие строгое наблюдение, рисунки реалистического порядка.
Но как только Репин переходит к композиции на разные академические программы, он снова теряет почву под ногами, впадая в безнадежное подражание то Брюллову, то Бруни и многочисленным тоскливым программам, висевшим на стенах классов. Это другой Репин, надуманный, неискренний и, главное, неувлекающийся, а поэтому не увлекающий и зрителя.
Правда, в них можно заметить несомненный рост и его композиционного умения, но все это — явно чужое, явно навязанное и явно нелюбимое: «Диоген», «Похищение сабинянок» (1867, вторая лучше первой), «Голгофа» и «Ангел, избивающий всех новорожденных египтян» (1869) — все они едва ли доставляли автору творческую радость, являясь только необходимыми отписками и этапами наград.
Но вот в том же 1869 г. Репин приступает к программе «Иов и его друзья». Судьбе угодно было сохранить до наших дней не только самую картину, но и два эскиза-рисунка к ней, свидетельствующих о большом сдвиге, совершившемся с художником к этому времени. Сравнение эскизов между собой и сравнение их с картиной показывает, как Репин взвешивает каждый поворот фигуры, ее одежду, взаимоотношение с соседними, как обдумывает все детали, шаг за шагом улучшая программу в композиционном отношении, в ее жизненности и правдивости.
К сожалению, до нас не дошло ни одного рисунка, сделанного для этой программы прямо с натуры[167]; перенесенные же на карандашные эскизы, они потеряли свою первоначальную непосредственность и приведены в некий эскизный тип, хоть и не банального академического порядка.
В 1870 г. Репин едет на Волгу за материалом для «Бурлаков» и здесь в течение целого лета пишет этюды и делает зарисовки с натуры, с утра до вечера. За это лето он сделал огромные успехи в рисунке, шагая вперед буквально изо дня в день. Первые рисунки были еще слабы, сухи, недостаточно жизненны и мало персональны, последние отличаются таким блестящим мастерством и столь типичны уже для будущего Репина, что есть все основания считать, что работа на Волге не только впервые открыла ему глаза на «законы живописи и воздушной перспективы», как он в том позднее сам признавался, но и выковала из него того неподражаемого рисовальщика-виртуоза, которым мы его знаем по рисункам 80–90-х годов.
Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить его первые волжские рисунки, относящиеся к июню 1870 г., с рисунками, сделанными в августе и сентябре.
Когда-то я имел великое счастье держать в своих руках ряд этих волжских альбомов, охотно показанных мне автором. Пересматривая страницу за страницей, я изумлялся росту в них рисовального мастерства.
Часть их была впоследствии воспроизведена К. И. Чуковским в выпущенной под его редакцией известной книге Репина «Воспоминания» — «Бурлаки на Волге». Первые, июньские наброски в Рыбинске, Нижнем-Новгороде, Ставрополе и на других волжских пристанях очень сухи и робки. Даже первые рисунки в Ширяеве, в числе их известный рисунок, изображающий 6 бурлаков, тянущих баржу, бывший в собрании Остроухова (ныне в Третьяковской галерее) и помеченный 30 июня, слаб по рисунку: рука Репина была еще связана, не было должной свободы и легкости, появившейся только в августе и сентябре. Замечателен рисунок с Канина или со второго бурлака, идущего рядом с Каниным и сильно нагнувшегося под тяжестью лямки. Это знаменитая голова боткинского собрания (ныне в Русском музее). Она уже совсем репинская, почти в стиле Репина 80-х годов.
Также чисто репинские рисунки — волжские пейзажи, датированные августом и сентябрем 1870 г.
На Волге с Репина спали последние путы академического рисунка. Вернувшись в Петербург, он уже и для новой программы рисует не по академической шпаргалке, научившись на Волге видеть природу непосредственно и искренно, а не сквозь очки академических преподавателей.
