Требование это повторяли многие. Вместе с тем выступавшие пытались осмыслить, как могло произойти такое. Вспомнили, как этот рабочий огораживал свой дом забором, как ухитрился получить вместо одного огородного участка три, как торговал на базаре картошкой и помидорами. Напомнили «хозяину» об огромной злой собаке, привязанной во дворе, о плане строительства личного водопровода… Как видно, в том и беда: не доглядели, что душу свою забором от народа отгородил.
— Очень плохо, — подчеркнул машинист экскаватора М. Нужнов, — что проглядели мы обывательские замашки у человека. А ведь они и раньше проявлялись. Знали же мы, что этот тихоня писал кляузы на товарищей, что соседей выжил, когда захотел стать единоличным собственником дома. Знали, но не придавали значения. А прощать нельзя!
— Пять лет он со мной работает, а настоящее его лицо я узнал только теперь, — заметил старший мастер Н. Раев. — Простить себе не могу! Давно можно было узнать человека поглубже. Разве мы не видели, что он живет только для себя, от работы то и дело отлынивает?
После того, как выступил семнадцатый оратор, раздались возгласы:
— Хватит!
— Пусть сам скажет!
— Да гляди ты прямо в глаза, чего в пол-то уставился!
Тот, кого судили товарищи, поднялся со стула так, будто на плечи ему давил тяжелый груз. Глаз так и не поднял. Краска залила и лицо, и уши, и шею. Видно, самое трудное — стоять вот так у стола, покрытого кумачом, и чувствовать на себе бесчисленное множество взглядов — гневных, презрительных, испытующих. Говорил негромко, с натугой, словно камни ворочал:
— Признаю… Никогда не повторится… Буду честно работать… Оставьте в коллективе…
Разгорелся спор. Одни по-прежнему настаивали: выгнать! Другие рассуждали так: ну, выгоним. А где-то ему нужно работать? Так пускай уж исправляется там, где напакостил. Тут сейчас контролировать будет легче. А вот в члены постройкома такого избрали по ошибке. Там, конечно, клеветнику не место.
В конце концов одержала верх вторая точка зрения. Собрание приняло постановление:
1. Вынести анонимщику за клевету строгое порицание.
2. Считать невозможным его пребывание в составе постройкома профсоюза.
3. Предупредить, что если он впредь допустит антиобщественный поступок, по отношению к нему будут приняты более строгие меры.
Сегодня мы напечатали отчет о собрании. Он заканчивается обращением к разоблаченному автору анонимки: «Товарищи решили все же поверить тебе. Теперь все зависит только от тебя. Оправдаешь ли ты их доверие?..» Вместе с отчетом опубликовали и отклики на статью, присланные по почте. Они такие же искренние и взволнованные, как выступления на собрании.
Привожу высказывание машиниста электрокрана второго мартена Челябинского металлургического завода Виктора Дмитриева:
«Как он смеет клеветать на нашу советскую власть, на дело наших отцов? Человек, родившийся при советской власти, ею поставленный на ноги!.. Где же у него совесть? Ведь это все равно, что оклеветать родную мать! Пусть прочтет, что о нем думает рабочий восемнадцати лет».
«Я никогда не писал в редакцию, — пишет копейский шахтер Алексей Тюков, — но прочитав статью «На суд товарищей», не могу не сказать свое слово. Он начал лить грязь на самое чистое — на нашу Коммунистическую партию, на государство, которое вскормило его. У меня, не хватает слов (вернее их хватило бы, если бы я говорил с ним сам, но вы этих слов не напечатаете), так я возмущен. Я высказываю не только мои мысли. Не ошибусь, если скажу: это — от всего нашего коллектива».
Челябинец А. Осипов написал о людях, подобных автору клеветнической анонимки:
«Тусклые и жалкие людишки! Что с ними делать? Разоблачать! Не давать спуску! Не молчать, если услышишь, что они шипят на самое дорогое для нас».
С этим трудно не согласиться.