– Купи Гале конфет и передай привет. Привет передай и свашеньке, низэсэнький та хороший.
Выскочили мы с Галинкой в Нижнедевицке из автобуса, огляделись и увидели маму. Она стояла в сторонке и сиротливо смотрела из-за тоненькой берёзки на сыпавшийся из автобуса люд.
Мы незаметно, по-за чужими спинами, подошли и с поклоном поздоровались.
После объятий-поцелуев все втроём побрели к себе на Воронежскую, 22.
– Та Толенька! Сыновец! Та Галенька! Та откудушки ж вы? – в изумлении причитает мама. – Из дома иля с дороги?
Раньше я часто приезжал к нашим с командировкой. В редакции какой-нибудь газеты или журнала обговаривали тему и мне выписывали командировку. Суточные, проездные… Всё какие копейки набегают. А нищий и копеюшке рад.
Так за эту копеечку надо отрабатывать.
При встрече я говорил маме, что здесь я проездом из Москвы в какую-нибудь деревнюшку под Нижнедевицком. Это удручало её. Значит, отпуск я буду рвать и на встречи с теми, о ком собираюсь писать. А это время, отнятое у мамы. И она на мой ответ всегда вздыхала:
– Значится, с дороги… И мимо нас…
Я спешу её успокоить:
– На этот раз никуда из Нижнедевицка не придётся уезжать.
– Так-то оно сподручней… А я… Стыдно сознаться… Я ходю вас встречать круглый год. Знаю, не приедете… А иду за хлебом, на станции постою подожду воронежский антобус. Знаю, вас не будет. А всё одно… А то… Учора уехали. А я сёдни бегу к антобусу. А ну Толенька шо забув, возвернулся, я его и встрену. Во такая у меня вечная путёвка крутится. А сёдни, бачь, первый раз совстрела по нечайке. Дуже соскучилась, детки. Боженька и пошли вас ко мне…
Мама просит Гришу сбегать на огород подкопать картошки.
– Туда все четыре километрища! – упирается Григорий. – Под Першином… Сегодня с ночи отдохну. А завтра накопаю.
До вечера он проспал на полу после ночной смены.
Ударил дождь.
Мама жалуется мне:
– Шо в дело – ладно. А то… Солнце светило. А он – завтра! Шо вин такый упрямый? Мозги у хлопца крепостно стоять на месте. Но часом наш парубоче такие отмачивает штуки… Как шо скаже – тилько шоб по его. Вин такый. Всё до схочу. А не схоче, упрётся, як той бык в нови ворота. Захочет – на стеклянну гору возбежит. А не захочет… Вот такое выскакивает. Всё ноет: не порть мне день, дай отдохнуть. Переработался! Тридцать лет на молоканке.[235] Когда ни приду, сидит на лавочке под компрессорной. Музли на сиделке во таки наработал! – Мама вскидывает вместе сложенные кулачки.
Наутро дождь разгулялся ещё злей.
В буйстве суетится под ветром.
Гриша расстроился.
Наклонился за тумбочку с телевизором.
За компанию глянул и я туда.
Маменька! Там с десяток чекушек «Русской»!
– Зачем тебе столько?
– Не мне. А трудовому ёбчеству. Табуретовка – стратегический продукт. А ванки[236] цены не держат. Выкопал картошку. Привезти – гони бутылку! Уголь со склада подкинуть – бутылку! Покойника под Три Тополя не сплавишь без бутылки!
– Во живуха… – печалится мама. – С утра распечатаешь?
– А зачем я наклонялся? Для голой гимнастики?
Он выловил одну тонкую бутылочку. Вилкой сковырнул белую нашлёпку. Набулькал в рюмочку и со смехом подаёт маме:
– Ма! Примите душу на грех. Одну грамульку!
Мама отмахивается обеими руками:
– Иди ты, топтыга!
Он подаёт мне. Не беру и я.
Гриша со смехом поднимает выше стаканчик:
– За ваше здоровье, достопочтенные господа трезвенники!
Всю рюмку тщательно слил в рот, потряс рюмку над раскрытым ртом, рачительно постучал указательным пальцем по заднюшке рюмки – не осталось ли чего? – и одним глотком степенно прогнал горючее по тракту вниз. И не забыл державно крякнуть.
– Хор-роша!.. Как крякнул, значит, выпил. Покрякаю, пока гостенька. Что интересно, месяц же не измерял градус![237] Совсем запустил важное дело.
– К чему такие бесплатные муки? – допытываюсь я.
– Да она сама почти бесплатно. Да при живом госте! Раз гостюшка на порог, как не разгерметизировать фунфырик? И чем дольше гостюня, тем масштабней разгуляй.[238] Люблю гостей!
Я со страхом жмурился: метелил он «Русскую» как воду.
Один убаюкал бутылочку. В ней 350 граммов.
– Теперь шо, – подгорюнилась мама, – лягать будешь писля ночной смены?
– Меня, ма, чтоб уложить, надо вломить семьсот генеральских грамм. А я принял только полнормы. Маловатушко оприходовал. Ни туда ни сюда.
Умял он полкурицы, поджаренной с лучком.
Налегает на борщ.
– Есть надо, когда хочется, а не по режиму, – рассуждает вельможный пан Григореску. – Вон ма восемьдесят лет нажила. Режим не держала. И не жаловалась.
– А по тому режиму и забудешь, як едять, – поддерживает мама.
– Курицу вдвоём утром умолотили и готов склероз. Забываешь, что обедать надо. Самое полезное куриное мясо. А самое тяжёлое – жирная свинина. Зато много калорий. Если хочешь когда лезть на гору, ешь свинину. Выползешь.
Он съел тарелку борща.
Подмигивает маме. Руку к виску:
– Товарищ командир! Докладываю! Рядовой Санжаровский стрельбу окончил!
