Но недавно возникло движение #MeToo. До сих пор я успевала просматривать все новые появляющиеся публикации, хотя их число растет очень быстро. Это удивительно разные истории, от самых настоящих изнасилований до случая, когда мужчина испугал в самолете девочку, положив руку ей на бедро (и испортил радость от поездки на каникулы в тропический рай, которую она предвкушала). Но объединяло все рассказы одно: то же, что стучало тогда у меня в мозгу, что въелось в каждую из нас:
Ужасно, но это служило утешением. Не хочу быть членом этого клуба, но вот, оказывается, сколько нас. Я восхищалась мужеством женщин, которые описывали свои личные истории в «Твиттере» или на «Фейсбуке».
А количество откликов и искренность поддержки ошеломляли.
– Вообще-то, я уже кое-что написала, – признаюсь я сейчас.
Сиенна моргает, и с ее ресниц срываются капли воды.
– Серьезно? Пост на «Фейсбуке»?
– Нет, это эссе. Я хочу отправить его знакомому редактору. Если ей понравится, она опубликует его на своем сайте. Но дело в том, что… – я делаю глубокий вдох, – там сказано про все. В том числе и про студенческую ассоциацию в университете. Я там даже рассказываю, как приложила руку к хакерской атаке. Сначала я хотела сделать его анонимным, без щекотливых подробностей, но… в общем… – я развожу руками. – Или все, или ничего!
– Ух ты, – мягко произносит Аврора.
– Ты молодец, здорово, – Сиенна одобрительно кивает, и в ее глазах я вижу гордость за меня. Это хорошо. Так и должно быть.
Растет волна, и я рада возможности поднять палец, что означает:
Я с трудом выгребаю, а потом, улучив момент, быстро скатываюсь вниз по волне. Выпрямляюсь, восстанавливаю равновесие и переношу вес на отставленную назад ногу. Да. Как же это классно, как жизнеутверждающе. Вот она я, балансирую на хрупкой стекловолоконной доске, движимая всепоглощающей силой океана. Раз уж я способна на такое, значит, смогу сделать что угодно.
Волна быстро идет на спад, и я плюхаюсь в воду. Кит, сидящая на берегу, аплодирует. Я машу ей в ответ и снова бегу назад.
Мир мерцает и переливается. Подо мной кружится океан, темный и неизведанный, но это меня не пугает. Я ныряю, тяну за собой доску – в воде она не кажется тяжелой, мне странно легко и свободно. А когда я выплываю на поверхность, с моего лица капает холодная вода, надо мной кружит горизонт, прекрасный, зовущий и неукротимый, честный и ужасный, широко открытый для всего, что бы ни случилось дальше.
Я сижу на песке и гляжу, как три человека, которых я люблю больше всех, сражаются с силами природы, что кажется неизмеримо более могущественной. Каждый раз, как их накрывает волна, я вздрагиваю, но они выскакивают наверх, словно поплавки, словно ответ на мои молитвы. В какой-то момент Аврора оглядывается и машет мне рукой. Показав ей два больших пальца, я улыбаюсь в ответ. И вот уже в миллионный раз меня поражает все та же мысль: я до сих пор не могу осознать, что моя нежная девочка сделала то, что сделала. Не менее сложно поверить и в то, что она оправилась после этой психологической травмы.
Когда папа тихо скончался через неделю после того, как взял на себя вину за убийство Грега, меня захлестывали противоречивые эмоции и мысли. Горе. Вина. Шок. Печаль. Даже гнев и ненависть – я ненавидела сплетников, смаковавших и без умолку обсуждавших его признание, – им никогда не узнать, каким бескорыстным и благородным был папа на самом деле. В будущем в кампусе Олдрича никогда не появится памятник Альфреду Мэннингу. Его имя вычеркнут из книг по истории университета, а если он и останется в памяти, то лишь как тот самый скандальный президент. Если бы я могла рассказать всем и каждому, на какую жертву он пошел ради спасения Авроры. Если бы можно было описать умиротворение, которое разлилось по его лицу, когда он заявил, что убил Грега. Этот поступок наполнил его покоем и радостью, чуть ли не давая новый стимул для жизни – а может быть, как это ни печально, и для смерти. Но я не могла рассказать об этом, я обязана молчать. Оставалось только сидеть, сжимая кулаки, и дожидаться, пока отхлынет эта волна негатива.
Единственным моим утешением тогда стало то, что Мэрилин О’Лири лишилась своего места и больше не могла на него претендовать. После того, как в прессу поступило несколько анонимных сигналов о роли Мэрилин, которая за спиной президента университета предлагала сделки жертвам изнасилования, журналисты добрались до ее взломанной электронной переписки и начали задавать неудобные вопросы. Ее выдержки хватило ненадолго, и она почти сразу ушла в отставку.