— Еще бы. В Кисуцах — горы, на море — волны, неровный ведь мир-то. А он всего восемь раз пересекал океан туда и обратно.
— Как вы думаете — что за человек ваш дядя?
— Что за человек? Верит, будто о нем лично заботится провидение. Вот он какой, — с легкой насмешкой ответил Томаш.
— Да нет, Томаш, я спрашивала, счастливо ли ему живется.
— Счастливо ли живется? — Томаш пожал плечами; старик избегал его, встречаясь на улице. — Работает, в собственном доме работает дворником. Кто же теперь живет счастливо?
— А вы знаете, Томаш, что ваш дядя на улице заговаривает с детьми?
— Совсем скоро состарится, годы-то уж…
— Скажите, Томаш, вот если б я была маленькой девочкой с косичками и огромными бантами — он и со мной бы заговорил?
Это в первый раз они так приятно беседовали. До сих пор в личные разговоры не пускались. Хорошо, хоть о дяде можно поболтать. И потом всякий раз, когда хотели побеседовать с приятностью, заводили речь об американце. Заметил это и Лашут; теперь он никогда не упускал случая объявить:
— Встретил твоего дядю…
И рассказывал, как дядя прогуливался под дождем, с ног до головы во всем американском, будто напоказ. Несравнимо приятнее было и даже просто человечнее как-то выслушивать самые пустяковые новости о дяде, чем, скажем, о том, что немцы оккупировали побережье Норвегии… Так, лишь очень робко, со смутной, но жаркой надеждой, и очень настойчиво старался коснуться человек человека в те времена…
А Томаш каждый день в мыслях своих касался матери. Мать держала корову Полюшу, пепельно-серую кошку, ежегодно откармливала подсвинка и непрестанно воссылала к всемогущему богу свои молитвы-молнии, за которые получала от церкви отпущение грехов на срок от ста до трехсот пятидесяти дней. От сына ей ничего не было нужно. Она жила для него, искрилась электронной лампой.
После праздника Святого духа, выпавшего в тот год на двенадцатое мая, директор гимназии Бело Коваль созвал экстренное совещание. Он вошел в учительскую в сопровождении четырех строго-торжественных патеров в блестящих сутанах. Это были: преподаватель закона божия, его помощник, а кроме них — два незнакомых священника, которых директор представил как монахов Салесианского ордена. Прежде чем директор открыл совещание, монахи, встав во главе стола, слева и справа от директора, сложили молитвенно руки и осенили себя крестом, ожидая, что все сделают то же самое. Однако, кроме Бело Коваля, никто не перекрестился, учителя не молились перед совещаниями, как ученики перед уроками. Тогда салесианцы, а на них глядя и оба белых священника, обучавшие детей закону божию, вздохнув, склонили головы и довольно долго шептали молитвы. Учителя были удивлены, увидев столько сутан. Не было сомнения, что совещание предстоит чрезвычайно серьезное, раз директор призвал еще двух членов нового монашеского ордена дона Боско. В глубокой тишине все сели по местам и еще посидели молча. Директор обеими руками закрыл лицо, поглаживая лоб кончиками пальцев, — под воздействием примера, поданного монахами, он сосредотачивался на том, что готовился произнести.
