Тем временем близорукий Лашут шел да шел, все вперед и вперед. Толстые стекла его очков запотели, и только церковный шпиль так и маячил перед глазами. Дорога была дальняя, он совсем выбился из сил, истомился от страха — а вдруг ничего не выйдет! Расспросил, как пройти к дому священника. Дарина ковырялась в грядках перед домом, а неподалеку в кресле на колесах грелась на солнышке больная женщина, видно, мать Дарины. Лицо и руки у женщины были белые, прозрачные, как картофельные ростки. Лашут поздоровался. Дарина так и вскинулась. И Лашут сейчас же понял, о чем она подумала. Ее первая мысль была о Томаше, она за него боялась. Подошла к ограде, рукой схватилась за кол, как бы ожидая недобрую весть. Лашут, чтоб успокоить ее, сбивчиво рассказал, как они с Томашем встретились на вокзале, собирались вместе поехать сюда да вдруг в последнюю минуту ему что-то взбрело в голову и он вернулся. Что-то говорил ему Томаш… Он, Лашут, понял его так, что у Томаша конфликт в школе. Все это Лашут выложил сразу, хотя Дарина ни о чем его не спрашивала.
— Вот я и приехал один, — извиняющимся тоном заключил он.
— А я тоже дома решила остаться, — поспешила замять разговор девушка. — У католиков духовные упражнения… И мама рада. Она спокойнее, когда я дома.
— Дарина, прошу вас, мне очень нужно поговорить с паном священником. Он дома? — с жаром стал умолять Лашут через ограду. — Очень прошу вас, если вы действительно добрая, расскажите ему хоть немного обо мне. Хотя бы только то, что знакомы со мной и что со мной можно говорить без опаски. Конечно, вы не так хорошо меня знаете, но замолвите за меня словечко!
Дарина провела его во двор; еще немного, и они опоздали бы: работник запрягал лошадь в старомодный тарантас; священник, положив на сиденье большой букет, похлопывал руками в перчатках: мол, все в порядке, едем. Он рад был тому, что уезжает. Лашут ухватился за тарантас с таким решительным видом, будто готов был впрячься вместе с лошадью. Дарина принялась рассказывать о нем отцу; работник, передав хозяину вожжи и кнут, пошел отворять ворота. Священник усаживался в тарантас. В лице у него не было ничего от духовного. Щегольской вид, с каким он восседал в тарантасе, делал его похожим на помещика прошлого века. И Лашут, одаренный цепкой восприимчивостью, тотчас понял — как понял несколько минут назад, что Дарина сильно любит Томаша, — что жена священника долгие годы болеет, а элегантный поп ищет развлечений на стороне. Все это пришло ему на ум именно сейчас, когда надо было коротко и убедительно высказать свою просьбу.
— Что же вы хотите? — спокойным голосом спросил Интрибус.
Коротко изложить все было невозможно, и Лашут отлично понимал, что задерживает священника, мешает ему предаться удовольствию. Но что ему было делать? Он стал на подножку тарантаса, склонился над священником.
— Вы католик? — по-светски насмешливо, без видимой связи, спросил его тот.
Это еще более смутило Лашута — он вдруг сообразил, что лезет со своими бедами к уху священника, как католик на исповеди. Тихо, с жаром, он действительно шептал на ухо что-то такое, чего никак не мог понять священник, чьи мысли уже были совсем в другом месте. Интрибусу хотелось одного: причмокнуть, дернуть вожжами.
— Простите, пан священник, я только хочу спросить, пан священник, хватит у вас смелости окрестить одного вонючего еврея? — вызывающе вырвалось тогда у Лашута.
В отчаянии он случайно сделал самый верный ход, воззвав к смелости этого человека.
— Есть у вас время? — спросил священник; не дождавшись ответа, пригласил: — Садитесь.
Времени-то у Лашута как раз и не было, но он, неожиданно для самого себя, шагнул через ноги священника и сел с ним рядом.
Выкатили со двора. Лошадь от радости сама бежала резво, да священник все подстегивал ее. Лашут держал на коленях огромный букет, при всем своем горе даже иногда подносил его к носу и нюхал. Он опасался, как бы его странная прогулка каким-нибудь неожиданным вывертом не обернулась глупостью. И вместе с тем он был восхищен. Его могли ведь в каком-нибудь помещичьем доме принять за жениха, и с такой же долей вероятия он мог сойти за кучера и навсегда застрять в этом сословии… Ничего он не мог заранее сказать.
Они мчались по округу Турец, и Лашуту казалось, что они перенеслись в прошлое столетие.
— Скажите же мне наконец, кого я должен крестить, — заговорил священник, когда лошадь, видно, понимая пейзаж, замедлила свой бег; они ехали по очаровательной ложбине вдоль речки Быстрички.
Только теперь Лашут заметил, что всю дорогу, пока он рассказывал, священник внимательно слушал его.
А прекрасная земля вокруг была в нежной весенней зелени, куковала в дубраве кукушка, лошадь резво бежала полевой дорогой, приятно покачивался тарантас на мягких рессорах, Лашут держал на коленях огромный букет и думал шутливо, что священник, пожалуй, едет на свидание. Все это мешало ему рассказать как следует про себя. Из того, что он рассказал, невольно получалось только одно, что он несчастен и хотел бы вылечить свое бедное сердце на брачном ложе.
