А тут в точности исполнилось самое невероятное из того, что он напридумывал за дорогу. Они действительно въехали во двор богатой усадьбы, где собрались экипажи, пожалуй, со всего помещичьего Турца. И действительно, пышущая жаром кухарка вынесла кучерам сливовицу и завтрак. Самому себе на зло Лашут поел и выпил вместе с ними. И, на смех подвыпившим кучерам, просидел в задумчивости все то время, пока в господском доме кто-то с кем-то обручался; он успел сто раз передумать собственную историю, а времени все оставалось много. От нечего делать заглянул на кухню, подольстился к кухарке, чтоб еще наполнила кувшин для кучеров. Осушил и этот кувшин с незнакомыми людьми и снова стал ждать священника. Наконец тот показался. Был он в очень веселом настроении, однако о Лашуте не забыл. Даже кивнул ему, проходя в цветущий сад об руку с дамой, с которой оживленно беседовал.
Наконец оба снова уселись в тарантас. И снова, с самого начала, заставил священник Лашута по порядку рассказать историю Эдит и свою собственную. Да, он любил ее очень, Эдит. А Эдит любила другого, его звали Лычко, это было еще при республике. Лычко пустился в политику, он был, знаете, коммунист; его мать работает на суконной фабрике. А Лычко разжег другой известный коммунист, замечательный человек, Иван Галек[15], они были знакомы. Но Галека, чеха, вытурили в протекторат. Ему бы памятник при жизни воздвигнуть, а его в протекторат. Да, что я хотел сказать? Вокруг этого Галека мы все и перезнакомились. Молодые были, студенты, хотели поднять революцию против нищеты, против спирта-денатурата. Лычко был из нас самый молодой, светлая голова и горячее сердце коммуниста. Все девушки любили его, любила Эдит, любила и еще одна, красавица, Вера Шольцова — дочь начальника гарнизона. А Лычко не нужна была ни одна — для него превыше всего был коммунизм и то, что скажет его учитель Галек. Потом он все-таки женился на красавице Вере — это уж когда ее отец, начальник гарнизона, принял участие в путче генерала Прхалы. Женился он на ней и канул куда-то, чтоб никто не мог его опознать. Все люди времен республики как-то так исчезли, чтоб их никто не мог опознать. Только Эдит да я остались от прежних времен, когда еврейская кровь никому не мешала. Я-то думал, у меня обыкновенная студенческая влюбленность, а она чем дальше, тем сильнее. Просто уже представить не могу, как можно жить без Эдит. Теперь Эдит ничего не имеет против того, чтоб выйти за меня замуж. Зато теперь я не могу — с тех пор, как в Словакии ввели нюрнбергские расовые законы. Это непреодолимое препятствие, поскольку Эдит — еврейка, а я еврей на одну четверть. Значит, Эдит для меня потеряна, потому что для нечистого арийца вступить в брак с еврейкой означает сделаться самому евреем. Даже Эдит не может упрекнуть меня за то, что я так думаю. Я очень ее люблю. Это так, пан священник. В наше время смелость еврея — безумство. Нет, даже и не безумство: закон просто вынуждает еврея быть трусом. И я — трус, пан священник, хотя и не стопроцентный еврей, а всего лишь двадцатипятипроцентный. Что же я могу, пан священник, — только остаться трусом, если вы не поможете…
Лашута переполняло убийственно страстное ощущение собственной трусости. Он унижал себя, ему даже приятно было тонуть в искусственно вызванном ощущении своей ничтожности. Такой растрепанной откровенностью ему нетрудно было очаровать священника. Лашут сознавал, что это у него получается хорошо. Теперь он впервые излагал свою историю убедительно. Он рассчитывал на легкое опьянение Интрибуса. Оно ему было на руку. Набравшись духу, он стал подробно инструктировать отца Дарины, как надо подделывать книги записей о рождении и прочие документы. Он видел, как необоримое сострадание овладевает Интрибусом. Священник соглашался на все, из-за этой необоримой сострадательности он готов был даже подделать документы. А Лашут рассказывал о себе всякие гадости — хотел, что ли, внушить отвращение к себе или, бог его знает, что еще. Если б рассказ его затянулся, он бы так подчинил себе Интрибуса своим отчаянием или ничтожностью, что, попроси Лашут — тот, пожалуй, убил бы его из чистого сострадания.
За дорогу Лашут наговорился, отец Дарины наслушался. Дома священник вынул книгу записей о рождении. Подумал над страницей, соответствующей дате рождения Эдит. Потом молча взял линейку и разделил страницу пополам. Он придумал простой способ, какой может внушить одно лишь мужество, ввести Эдит в число крещеных христиан.
— Пан священник, вы подумайте еще, — удерживал его Лашут, полагая, что тот действует в опьянении.
Но священник не слушал. Прочитав торжественным голосом имя, значащееся на странице, он пояснил:
— Эта умерла. Пусть же хоть мертвые христиане возлюбят ближнего…
Лашут продиктовал имя, дату рождения, и священник вписал все это на расчерченную страницу.
— А, Солани, вспоминаю. Ее дед скупал кожи в Турце, — заметил он. — Ну, раз уж мы начали дело… Так заполним и свидетельство о крещении. Барышне Эдит Солани срочно требуются документы.
