И, движимый тем же благородным побуждением, Интрибус, четко выписывая буквы, изготовил и эту бумагу.
— Прошу. Если барышня сочтет удобным, пусть приедет представиться нашей церкви. Но это не обязательно. Я буду счастлив, если сумел что-то сделать для нее.
Лашут сунул свидетельство о крещении Эдит в нагрудный карман и кинулся к двери, но на пороге вдруг замер. Не знал, что сказать, куда двинуться.
— Я не благодарю вас, пан священник… — пробормотал он.
Интрибусу пришлось самому вывести его из кабинета. Лашут был совсем больной, глубоко потрясенный человек…
Дарина собиралась вернуться в Жилину. Интрибус велел отвезти обоих к вечернему экспрессу.
Лашут сел рядом с Дариной все в тот же тарантас. Соседство девушки действовало успокоительно. Дарина сидела праздничная, держала цветы на коленях, время от времени нюхала их, но молчала. То, что он едет рядом с ней, любуется белым светом, — а солнце закатывалось за Малую Фатру — было для Лашута как обещание счастья без надежды на исполнение. Словно он ехал на свадьбу, торопился в счастливую гавань. Все было как в сказке, которую слушаешь с увлечением, но ни капельки ей не веришь. Лашут обладал головокружительным даром понимать себя, Эдит и эту девушку-девственницу рядом с ним. Он понимал гораздо больше, чем мог разобраться. И думал, что только он, один он способен неизмеримо больше понять, чем разобраться, и мучился от чувства, что навязывается Дарине со своей способностью понимать. Ведь Дарина сейчас думает о Томаше, потому что любит его, верна ему, как мать ее верна своему галантному супругу. Дарина ждет Томаша. Если бы Томаш хотел, мог бы жениться на ней когда угодно. Его, как и Лычко, будет ждать любая женщина. А Томаш озорничает. Томаш — мужчина, не ценит он счастья, по которому так жарко тоскует Лашут. И, чувствуя себя до некоторой степени виноватым за то счастье, какое он разрешил себе в эти годы, Лашут — то ли из враждебности, то ли из зависти — стал объяснять Дарине, как обстоит дело с Томашем.
— Я понимаю Томаша, — начал он. — Он такой не от того, что не любит. Вижу по нему и знаю по себе, что такая женщина, как вы, должна сделаться всем для мужчины. Дарина, я страшно рад, что сижу рядом с вами и мы вместе едем… Вот так же бывает рад и Томаш, когда может быть с вами. Томаш чувствует, так же как я, что другой такой девушки не может быть на свете. И вы это знаете так же хорошо, как я. Поймите. Томаш — мужчина и держит себя как мужчина. Он думает, что не годится ему говорить вам об этом. Не то, чтобы он был такой, просто время такое. Я вот, признаюсь, неудачник, с меня и довольно, я хочу жить смирно, тихо-тихо, как мышь в подполе. А Томаш? Он хочет быть счастливым, но хочет и еще чего-то большего, чем я. Поймите поэтому. Не хочет он себя связывать, себе не верит. Но никто не любит вас так, как он.
Дарина прятала лицо в букет, легкая, тихая, ни словом не отозвалась. Только краснела от стыда так, что слезы выступали на глазах. Лашут до ужаса все понимал. Она краснеет за Томаша и за ту женщину, которая к нему льнет. Что-то в этом оскорбляло ее, будто касалось ее. Будто тела ее касались грехопадения Томаша.
— Томаш — мужчина, — повторил Лашут как бы ей в утешение. — А мужчины воображают, что они тогда мужчины, когда отбрасывают то, что им всего дороже…
— Нет, нет, это отвратительно, — возразила Дарина, и слезы брызнули у нее из глаз.
— Дарина, ну, Дарина, — постарался утешить ее Лашут, — все ведь мы такие: хотим одного, делаем другое. Поэтому-то не могу я никого осуждать. И вы, Дарина, не умеете осуждать. Тех, кто нас осуждает, всегда больше, чем тех, кто нас понимает и любит…
