Так стояли они кружком перед церковью. Недоброе предчувствие наполняло Дарину и Лашута.
— Лашут, вы ведь приезжали к моему отцу по такому же делу? — спросила Дарина, страшась за судьбу отца.
Лашут молча кивнул, и Дарина решила:
— Мне надо съездить домой.
Они и не пробовали ее отговаривать. Сейчас же втроем отправились на вокзал. Как все разом перевернулось! В это воскресенье Дарина нарочно не поехала домой, чтоб встретить Эдит и пожелать счастья молодоженам. И вот ни у кого ничего не вышло. Право, нынче как-то никому не дается счастье…
Шагали, как лунатики. В узкой уличке имени Глинковской гарды сталкивались два потока: расходящиеся с митинга гардисты — и протестанты. Протестанты возвращались в центр города, а им навстречу, из костелов в центре, валили толпы католиков. Так встречались и сталкивались они каждое воскресенье, поэтому те и другие постепенно пришли к убеждению, что противная сторона нарочно так делает, провоцирует их. Католики думали: лютеране собираются со всей округи для того только, чтобы показать, как их много. Хоть бы они свои песенники-то не таскали! А то каждый карапуз с книгой ползет, кричит будто: и я лютеранченок! А протестанты думали: вот они, католики, правящая партия, глинковцы и гардисты, это они нас прижимают. Нашу школу имени Штефаника преобразовали в католическую…
На перекрестках останавливались кучки католиков и гардистов, — подсчитывали протестантов с песенниками, тайных сторонников унии чехов и словаков. На углу улицы Кузмани, в одной из таких кучек, сверкая голенищами сапог, стоял в офицерской форме Минар, рядом с ним Гапловский, бывший Герё — аризатор золотоочистительного завода. Гапловский показал подбородком на Фридманов с новенькими песенниками в руках — семейство управляющего с вызовом, гордо шествовало тесным рядком:
— Гляди-ка!
Минар шагнул к ним, смерил взглядом:
— Какая наглость!
Богатая семья высоко несла головы. Фридманы ничуть не испугались — рассчитывали на власть денег. Тем более они были спокойны, когда имели дело с Минаром, с этим известным гардистом, чьей слабостью были именно чужие деньги.
На вокзале было много народа. Со всего города приходили сюда за газетами, за сигаретами. А уж придя сюда, прогуливались или усаживались в вокзальном ресторане.
Разглядывать поезда, провожать их хотя бы глазами, если уж сам не можешь стронуться с места, было самым дешевым, но приятным развлечением, будящим воображение главным образом молодых людей. Их мечтательному взору и то уже казалось чудом, что поезда уходят и приходят, из дали в даль проносятся экспрессы.
Дорожная лихорадка овладела и Менкиной. Мысли умчали его далеко, и мигом очутился в солнечной стране — вместе с Дариной. И там жарко говорил ей о своей любви. Дарина, ты как девочка. Глаза твои… Душа у тебя красивая… И твои маленькие груди… Никто еще не гладил их. Вы за руки держались с мальчиком, один раз он погладил тебя травинкой. Я вылеплю из тебя прекрасную возлюбленную. Больше не будешь ты девочкой-пуританкой, Дарина, ведь я понимаю тебя, но все смеюсь… С тобой, Дарина, я не буду больше насмешником. Но что делать теперь, в эти времена? Не могу я смириться. Все выходит впустую, и любовь наша вышла впустую. Если б знал я, что стану делать — все бы прояснилось и между нами. А я не знаю еще, что буду делать. Но с этим, Дарина, я не смирюсь…
Очень сильно пожелал Менкина такого разговора, и так пристально заглянул в глаза Дарины. А у нее жилки в глазах набухали кровью, будто лопнули от сдерживаемого плача.
Она тоже думала: а ведь мы могли бы… Почему же? Томаш бесится и злится на все, даже на себя, все ему чего-то не хватает. А тогда он перестал бы беситься, уже не ухмылялся бы всему на свете. Томаш, как это было бы чудесно, если б могли мы сейчас вместе поехать, я в первый раз показала бы тебя маме, отцу. Мама моя, посмотрите на него ласково. Всю себя отдаю Томашу, как вы отдали себя отцу. Но что я знаю, что я знаю?..
На станцию ворвался красный экспресс — он ходил только по праздничным дням и останавливался только на больших железнодорожных узлах да в курортных городках. В Туранах он не останавливается — только во Врутках.
Дарина, взрослая, строгая учительница — она же маленькая, неопытная девочка — вся так и вспыхнула. Тревожно ей за отца, и все же блеснуло в мыслях: ах, можно ведь, ничего тут дурного не будет, да, можно сесть в этот праздничный экспресс… Выйти во Врутках, и Томаш проводит ее. Вместе пешком пойдут, или подвезет их кто-нибудь, а то и обратного поезда дождутся. А обратный поезд пусть будет хоть самый будничный, потому что на нем Томаш поедет обратно. Нет, сегодня она не покажет Томаша маме. Еще не время. Томаш не готов.
