«Довольно, если я скажу, что встретился у евангелической церкви с учительницей Дариной Интрибусовой и моим знакомым Франтишком Лашутом. Без четверти одиннадцать мы пошли все вместе на вокзал. Эдит Солани я не назову. Как знать, к чему она может быть причастна как еврейка. Могу причинить ей неприятность».
«Дарина Интрибусова и Франтишек Лашут, — эти два свидетеля все время были со мной. Дарина, девочка моя, и ты, Франё, вы теперь, значит, мои свидетели! Они могут подтвердить, что никаких чемоданов на вокзал я не нес и что в вагон мне их никто не подал. Дарина Интрибусова ехала со мной в одном купе до Вруток. В том же купе, как я уже говорил, ехал швейцарский охотник (черт возьми, швейцарский охотник — довольно неправдоподобная басня, но ладно), и он попросил меня помочь ему вынести чемоданы, потому что сам нес на плече два ружья в кожаных чехлах. Стоп».
Он еще раз попробовал сочинить версию так, чтоб в ней не было ни слова правды. Задумался: называть ли имя Дарины? Лычко надо было скрыть во что бы то ни стало. Значит, нельзя упоминать и о Дарине. А то ее спросят как бы между прочим: «Хорошо ли вы ехали в то воскресенье? Ведь экспресс обычно бывает битком набит». И, не подозревая о главном, Дарина ответит: «Да нет, в нашем купе было только двое, кроме нас, — один какой-то швейцарский охотник, который…» — «А другой?» — «Другой незнакомый». — «Как он выглядел?» — Стоп. Нельзя ему приводить в свидетели Дарину. А если он ее не приведет как свидетеля, они могут придумать что угодно. Тогда ничто не исключает возможности, что у него было условленное свидание в поезде и он получил там от кого-то эти чемоданы. Но будь что будет, не скажет он имени Дарины, хотя бы это и не могло ей повредить.
Стал рассказывать сначала. Назову Лашута, — решил он, да и задумался: а не подведу его?
«Что Лашут за человек? Лашут несчастный человек. Стоп».
Разбирая старую студенческую историю Лашута, которую узнал каким-то образом и запомнил, Томаш наткнулся на имя врача Галека. Врач Иван Галек сохранился в памяти как сама доброта — седой красивый старик, по легендарным рассказам матери он стоял на поле битвы со смертью, как воин. «Мало того было, что мировая война выкосила столько мужчин, — так нет, после войны еще испанка пошла гулять по свету. Эта косила всех подряд: детей, стариков да и тех мужчин, которые вернулись с войны. Последние годы народ в Кисуцах одними овощами питался. И падали от испанки, как отравленные мухи. Померла сестра твоя Йозефа. Всем бы нам до одного помереть, и тебе, Томаш, да не бросил нас в беде доктор Галек, человек божий. Ходил он по деревням, всех больных велел свезти в одно место, в Турзовку. Там, кому назначено было помереть, померли, зато по деревням уже меньше мерли. Жил тогда Галек в Чадце. Чех он был, и не святой, конечно, а только не носила еще земля человека лучше», — так Томаш пересказал себе материн рассказ.
