Сам Томаш раз или два слышал лекции Галека да несколько раз случайно видел его за стеклом кафе «Астория» — он был тогда еще гимназистом, а Галек — главным врачом детской больницы в Бытчице; но в памяти человек этот сохранился у него только по легендам да еще по одному воспоминанию. Когда Галек велел отвезти родителей Паулинки на карантинную станцию в Турзовке, Паулинка Гусаричка, наряженная в национальный костюм, как куколка, понесла ему в Чадцу — пешком! — ведро черники. Потом Паулинка рассказывала в школе, что пан доктор поднял ее высоко над головой. И так ей сделалось от этого хорошо и приятно — слов нет! А потом он ввел ее в красивую комнату. В шкафчике за стеклом у него было много игрушек, и пан доктор сказали, пусть выберет, что ей нравится. Паулинка выбрала ножик с черенком в виде красной рыбки. Пан доктор очень удивлялись, зачем она выбрала нож, когда там были большие куклы. А Паулинка потому выбрала ножик — красивую рыбку, что играла всегда с Томашем… Так безудержно размечтавшись в своей одиночке, добрался Томаш до самого донышка, где его согревало присутствие этого доброго человека, который боролся с испанкой и подарил Паулинке ножичек. «Этому великому человеку надо бы памятник огромный воздвигнуть, чтоб стоял он, как маяк, над Кисуцами, видный издалека, а его на старости лет выгнали в благодарность за все его добро, — говорил Лашут. — Когда гардисты выселяли чехов, провожали мы его на вокзал — Лычко с Верой, я, Эдит и еще много народу. Это был конец. Конец республики. Люди рассеялись куда-то. Нет больше на свете добрых людей. Правят в мире звери, гнусные звери и всякая нечисть. Не верю я, что можно встретить человека. — Так говорил Лашут, когда они познакомились. — Все мы обожали Галека, как учителя своего. Лычко с детства был смелый, отважный. Он писал стихи, ходил агитатором по Кисуцам. Мы ходили с ним. Проблемой тогда были навозные ямы и чистые колодцы. Вера Шольцова красавица была, жаль, не знал ты ее. Отец ее был начальником гарнизона, но с жилкой авантюриста. Он присоединился к генералу Прхале во время путча и бросил все, даже дочь. Вера предложила Лычко, что будет его женой или любовницей, как он захочет. Отец Веры был чех, мать — венгерка, дочь помещика с Житного острова, а сама она объявила себя словачкой, потому что не любила отца».
Лашут недовольный, потому что он только нюхнул коммунизма. Был бы коммунистом — не стал бы растравлять себя недовольством. Если Томаш назовет его имя, то нисколько ему не повредит. Все равно их каждый день видели вместе. Если судить по Лычко, не может коммунист растравлять себя недовольством. Так Томаш представлял себе коммунистов — не унывающих, как Лычко.
Молола, молола мельница в воспаленном мозгу. Томаш говорил «стоп», когда хотел остановить ее.
Лашут недоволен чем-то глубоко личным. Можно предположить, что Эдит любила Лычко, хотя в нее был безнадежно влюблен Лашут. С отъездом Галека мир рухнул для него. Лычко женился на Вере. Лашут остался один. Он пытался починить свое счастье. А Эдит было все равно, идти или не идти замуж за Лашута, когда Лычко исчез куда-то вместе с красавицей Верой.
Томаш грезил о Лычко. Лычко ускользнул на поезде с врутецкого вокзала. Он сказал тогда, что люди его сорта ускользают от жизни через дырку в голове. Томаш желал ему удачи. «Нельзя, чтоб тебя схватили, — говорил он ему. — Впутал ты меня в историю… Может быть, другого выхода не было. Но я тебя не выдам. Ты — настоящий человек, признаю. Стоп».
«Лашут от этого не пострадает. Прости, Франё, что я назову тебя. Я назову его, — решил Томаш. — Франтишек Лашут может засвидетельствовать. Я шел на вокзал с пустыми руками и в поезд сел без вещей. Франё, так ты по крайней мере узнаешь, где я, и дашь знать маме и Дарине».
