Терпеливо начал он разговор по азбуке Морзе через стенку с соседом. Понял его вопрос: «Где был провал?» Но не сумел правильно отстучать ответ. Сосед наконец прекратил эту затянувшуюся беседу, которая больше состояла из слушания. Он четко простучал: «Шляпа» и — «Доброй ночи». В ужасе перед бесконечностью ночи Томаш долго слушал, прижав ухо к стене. Безошибочно распознавал, как товарищ в соседней камере засыпает сном праведника. Когда он уснул и пришло одиночество и необъятная ночная тишина — Томаша охватила тоска. Слух его улавливал лишь пустоту. Уши начинали болеть уже не от побоев, от напряженного прислушивания. В этом мире не было надежды доказать свою невиновность. Ибо его невиновность обращала все в бессмыслицу. Ужасно хотелось курить; жажда томила. Чем дальше, тем больше хотелось пить. И он был голоден. Человек должен знать по крайней мере, за что страдает. Больше всего его бесило сознание, что он невиновен. Жить в таких условиях помогает только вина. А он был невиновен. Невиновному грозила опасность лишиться рассудка. Его невиновность доказывала ему, что он не принимал участия в событиях, события просто давили его. Со всем доступным ему хитроумием начал он доказывать себе, что симпатия к коммунисту из экспресса — достаточная вина. Никогда он его не выдаст. Да, так — пусть расплачивается за симпатию к человеку. Но молчать и хранить добродетель было пока нетрудно — до сих пор его не спрашивали прямо о Лычко.
Утром он рассказал то, что продумал накануне, и в свидетели привел Лашута. «Секретарь» был доволен, хотя Томаш лишь чуть-чуть подправил свой рассказ. Он был доволен, но его оптимизм раздражал Менкину. Несколько дней подряд он повторял свой рассказ о том, что произошло на вокзале: на допросах — «секретарю» и себе самому — в камере: повторял его столько раз, что уж совсем одурел. Хорошо, что сосед хоть немного развлекал его стуком.
— Расскажите-ка еще раз свою любовную историю, — с несокрушимым оптимизмом, снова и снова требовал следователь. — Только не обойдите двух лиц, ехавших с вами в купе, — кроме вашего швейцарского охотника, конечно. Одной из этих лиц была Дарина Интрибусова.
Внимание Менкины не настолько еще было утомлено, чтоб он не сообразил сразу: ага, значит, допрашивали Лашута, а скорее всего, и Дарину. Он допускал, что из Лашута, как и из него самого, одно-то имя да вытянули. И Лашут, вероятно, назвал Дарину. Менкина горько упрекал себя за это.
— Не понимаю, что вам еще от меня нужно? — вскипел Менкина; он терял спокойствие, начал путаться.
— Например, знать — кто был третий? Тот самый, который передал вам чемоданы в поезде. Вы, наверно, не знаете, незнакомы с ним, никогда не видели, — насмешничал следователь. — А все-таки, может, вспомните, кто это?
— Правда, не знаю, — слишком решительно ответил Томаш.
Тогда «секретарь» вежливо попросил описать этого спутника. Услышав такое скромное желание, Менкина, опять-таки слишком рьяно и охотно, начал описывать. И до мелочей описал наружность командира районной организации гарды Минара. Следователь тщательно следил за собой, чтоб ни одним движением мускула на лице не выдать Менкине — верит он ему или нет.
— Вы случайно не знаете, откуда он ехал? — как бы между прочим подбросил он вопрос.
— Как я могу это знать, если впервые увидел его в купе? — вопросом же, раздраженно ответил Томаш. Глупо было с его стороны дать себе раздражаться, но он едва уже мог выносить благожелательность агента. — Когда я вошел в купе с Дариной Интрибусовой, он уже сидел там, газету читал.
— Ну конечно, и вам не приходило в голову, что он мог ехать, как и вы, из Жилины?
— С чего это мне должно было прийти в голову?
— Да просто так. Я полагал, вы продумали все подробности. Вот вы помните, что у вас под ногтями была красная грязь.
— Погребальные венцы красят пальцы хоть на третий день, — неожиданно проговорил Менкина, вспомнив, что листовки-то были свежие.
— Это верно, — согласился «секретарь», — но отчего вам пришли на ум эти венцы?
— А у меня подруга детства умерла, — не раздумывая, сказал Томаш.
— Когда? Скажите, когда? Можем же мы наконец поговорить по-человечески.
— В тот самый день, когда меня арестовали, — выпалил Томаш, раздражаясь от сознания, что поддается следователю и начинает болтать лишнее.
Его злило, что извращенный оптимизм и легкий тон «секретаря» уже действуют ему на нервы. Он мгновенно охватил все связи: смерть Паулинки — обычная процедура обряжания — ходили приглашать на похороны Лычкову — в ее квартире видел свадебную фотографию…
Следователь нащупывал след во все стороны.
— Но вы допускаете, что хотя бы по виду вам знаком этот ваш… не знаю, как назвать его… спутник?
Менкина не отвечал. Ему хотелось ругаться: так гонял его по кругу этот «секретарь», с такой самонадеянной уверенностью, что все равно достанет его и растерзает. Следователя явно обрадовало, что Менкина не отвечает.
— Ну, допускаете?
— Не допускаю! — рявкнул тот, разъяренный и бессильный.
