Небесный чертог – зал, сотворенный магией, при виде которого искусники Тал-Веррара с ума сошли бы от зависти. Никогда прежде Жан не видел реальных воплощений волшебства. Сознание Терпения смутно подсказывает Жану, что круглый зал диаметром пятьдесят ярдов под стеклянным куполом на самом деле находится в двадцати футах под землей, однако же за стеклом, как будто на ожившей картине, виднеется закатное небо, солнце скрыто золотистыми облаками.
По окружности зала ярусами установлены кресла с высокими спинками, как в Палате Владык давно исчезнувшей Теринской империи, превращенной в пепел теми, кто сейчас восседает в этих креслах. Маги одеты в одинаковые рясы – багряные, цвета затененных алых роз; лица присутствующих скрыты капюшонами. Это церемониальные одеяния. Безусловно, серые или бурые рясы были бы менее вызывающими, но родоначальники ордена магов не желали, чтобы их наследники предавались умиротворяющим размышлениям.
В первом ряду, напротив двери, которая беззвучно закрывается за спиной Жана/Терпения, сидит человек с неподвижным, будто изваяние, соколом на сгибе локтя. Жан мгновенно узнает птицу – ему хорошо знаком ее холодный, мертвенный взгляд, такой же, как у ее хозяина.
Со всех сторон накатывает волна вопросов, приветствий и сигилл, постепенно отступает. Раздается безмолвный призыв к тишине, воцаряется относительное молчание. Жан с облегчением переводит дух.
«Здравствуйте, матушка».
Приветствие звучит с задержкой на мгновение, в нем нет ни следа сыновней почтительности. Оно слышится ясно и четко, как все мысли кровных родственников, на фоне приглушенной виртуозной фиоритуры: ширь ясного неба, ощущение стремительного полета и ветра, бьющего в лицо. Свобода – и поднебесная высота.
Сигилла Сокольника.
«А почему так церемонно, матушка?»
«Мысленно мы наедине».
«И заодно мы тоже никогда не бываем. Странно, правда? Слова вроде бы разные, а означают одно и то же…»
«Мы с вами в одни и те же игры играем…»
«НЕ СМЕЙТЕ МЕНЯ ПРЕРЫВАТЬ».
Молодому магу не устоять перед силой последней мысли. Подобное поведение в мысленном разговоре равносильно грубости, однако Сокольник наконец-то понимает намек, чуть склоняет голову, и Вестриса, его скорпионий сокол, повторяет его жест.
Посреди Небесного чертога зеркалом застыло озерцо грезостали. Вокруг стоят четыре кресла, три из них заняты. Владыки неодаренных взирают на своих подданных с возвышения, но маги считают этот обычай нелепым и смехотворным: символическое обозначение верховной власти утрачивает всякий смысл, коль скоро все важные дела вершатся в уме.
Жан/Терпение занимает свободное место, мысленно, с легкостью рукопожатия, приветствует остальных архимагов. Колдовские чары сливаются в единый вензель мыслеобраза, на мгновение возникающий в зале: сигилла, сплетенная из четырех имен.
Сами имена – дань традиции, они не несут в себе особого смысла, не обозначают личных качеств их носителей. Вензель возвещает начало заседания. Свет в чертоге меркнет, закатное небо за куполом наливается лиловым сумраком, отороченным по краю золотистой полосой. Архидон Умеренность, старший из четырех магов, мысленно возглашает:
– Переходим к дальнейшему обсуждению условий черного договора, предложенного Лучано Анатолиусом из Каморра…
В сознании Жана происходит какая-то внезапная перемена, словно бы его восприятие искажается – нет, не искажается, а подстраивается под воспоминания архидонны Терпение, которая делает их более доступными для понимания. Мысленные голоса магов обретают четкость живой речи.
– Мы по-прежнему не пришли к соглашению, нарушают ли условия предложенного договора наши основные заповеди: первую – «Не навреди себе» и вторую – «Не навреди обществу».
