Он мог прямо сейчас позвонить следователю. Слить ему всё по Елене. Её мотив, её знания, её яд. Дело закроют. Марина Солнцева будет свободна. Он выполнит свою работу. Заказчик доволен, он получит свой гонорар и сможет дальше тонуть в своём болоте.
Но это будет ложью. Полуправдой. А полуправда — худший вид лжи. Тайна эликсира, Орден Зимина, похищенная деталь — всё это утонет, скроется в тени. И его старая травма, его личный призрак в полицейской форме, заорал внутри него:
Пойти по простому пути — значило снова предать себя. Снова проиграть системе, только на этот раз — добровольно. Лечь под неё и позволить делать с собой что угодно.
Но идти против Зимина… это было даже не самоубийство. Это было заявление на собственную аннигиляцию. Он видел их лица. Слышал их голоса. Они не играют в игры. Они управляют рисками. И он, Глеб Данилов, — один из них.
Его взгляд скользил по стене. Корт. Елена. Роман. Зимин. И замер на фотографии Марины.
Холодное, отстранённое лицо. Идеальная осанка даже на размытом снимке из полицейского дела. Она лгала ему. Она манипулировала им. Но она была единственной, кто понимал
И она была самой уязвимой фигурой на этой доске.
В СИЗО. В руках системы. Той самой системы, где у человека вроде Зимина были свои глаза, уши и руки. Её могли заставить замолчать. Навсегда. Несчастный случай в камере. Остановка сердца.
Дерьмо.
Паранойя и интуиция, его два вечных демона, его проклятие и дар, слились в одно ледяное, ясное чувство. Чтобы защитить её, чтобы получить единственный ключ к механизму, он должен был её вытащить. Немедленно. Сейчас.
Он должен был нарушить правила. Потому что его противники играли без них.
Он поднялся. Тело двигалось, управляемое холодной необходимостью. Не колеблясь, снял тяжёлую бакелитовую трубку со старого дискового телефона. Палец с механической точностью провалился в отверстие с цифрой. Каждый щелчок вращающегося диска отдавался ударом молотка по вискам.
Гудки. Короткие, нетерпеливые.
— Да, — раздался на том конце сонный, недовольный голос.
— Сергей? Данилов.
Пауза. Было слышно, как на том конце зашевелились, сев на кровати. Шорох простыней.
— Глеб? Ты в своём уме? Ты на часы смотрел? Что у тебя опять стряслось?
— Мне нужно… вытащить человека.
— Кого?
— Солнцева. Марина Андреевна. Да, по делу Корта. Сидит в женском изоляторе.
— Ты охренел, Данилов? — голос Сергея мгновенно проснулся, стал трезвым и злым. — Её по тяжкой ведут. Убийство. Какие, к чёрту, «вытащить»?
— Времени нет объяснять. Нужен любой предлог. Любой. Залог. Подписка о невыезде. Под мою личную ответственность. Мне плевать. Сделай это. Быстро.
Снова пауза. Длинная, тяжёлая. Глеб слышал, как Сергей дышит в трубку, обдумывая риски. Свои риски.
— Ты же знаешь, кто там следак. Он же дуб дубом, но упёртый. Он не подпишет. Ни за что.
Голос Глеба стал жёстким, как замёрзшая земля.
— Я знаю. Но ты найди того, кто согласится. Судья… прокурорский… мне всё равно. Цена не имеет значения.
На том конце тяжело вздохнули. Это был вздох человека, который понимает, что спорить бесполезно. Вздох человека, который уже подсчитывает свой процент.
— Будет стоить, как чугунный мост, Глеб. И если она дёрнет…
— Она не дёрнет, — отрезал Глеб. — Это я тебе гарантирую.
Ещё одно молчание. Потом короткое, как выстрел:
— Жди звонка.
Глеб повесил трубку. Рычаг опустился с глухим, окончательным стуком.
В комнате снова стало тихо. Только дождь, уже не моросящий, а полноценный, яростный, барабанил по стеклу и карнизу. Глеб подошёл к окну. В тёмном, мокром стекле он увидел своё отражение. Уставший, осунувшийся человек с безумными глазами, который только что, чтобы бороться с одной всемогущей теневой системой, с головой нырнул в другую — старую, понятную, прогнившую насквозь систему взяток, долгов и коррупции.
Ни облегчения. Ни даже страха.
Только холод и бездонная тяжесть принятого решения. Он снова переступил черту.
Но на этот раз он сделал это с широко открытыми глазами.
И пути назад больше не было.
ГЛАВА 9. Хрупкое Доверие
Замок щёлкнул. Не со скрежетом, не с лязгом. Сухо, коротко, как перелом шейного позвонка. За спиной Марины захлопнулась стальная дверь, отрезая её от запаха хлорки и казённой безысходности. Но облегчения не было. Этот звук не освобождал. Он лишь менял одну клетку на другую.