Стоит ли послать за Бурбудом? Выдержит ли он упреки и ироничную улыбку, которую уже не раз видел на его губах? Доден закрыл глаза: его голова качалась в такт затрудненному дыханию, рот был сжат, щеки впали… Две женщины кружились вокруг него, сбитые с толку, не понимающие, что делать. Через открытую дверь в комнату начал проникать слабый дым, который, усиливаясь, все больше превращался в запах горелого блюда.
Он не мог ускользнуть от Додена, и тот, едва представив себе обугленное мясо, испарившиеся ароматы специй, засохшие соусы и потерянные приправы, повелительным жестом приказал двум своим неопытным помощницам поспешить на помощь пострадавшему.
– А ты тут останешься совсем один, – прорычала Адель.
– Ничего, – тяжело дыша, отвечал больной, – пересушенная телячья грудинка куда страшнее.
Он не смог присоединиться к трапезе. Боль охватила его целиком, к горлу подступила тошнота.
День он провел в мучениях, не в состоянии ни двинуться со своего кресла, ни выйти из столовой.
Прибывший в спешке Бурбуд не проронил ни слова, но для Додена это молчание было красноречивее любых упреков. Врач лечил своего пациента самоотверженно, но без убежденности. Весь его вид говорил о том, что он был бессилен перед страстью мученика. Он прописал ему зелье, которое должно было облегчить страдания, но которое на самом деле практически не действовало. Он заставил его снять туфлю и обернул распухшую ногу фланелью и одеялами.
Мрачный, рассвирепевший, охваченный небывалой энергией перед лицом постигшей его катастрофы, Доден до самого вечера пытался медленно и верно крутить больной ногой, словно хотел таким образом вытеснить засевшую в его теле боль. Он сидел, прерывисто дыша, отчего его грудь периодически вздымалась.
Тем не менее он несколько раз томным голосом осведомлялся о судьбе фаршированных телячьих ушек и пирога из печени домашней птицы, которые должны были составить основную часть ужина.
Спустя восемь дней он жаловался на постигшее его несчастье завсегдатаям своего дома. Отряд прибыл и предстал пред телом больного, доказывая в очередной раз, как уже было неоднократно, и особенно в момент кончины Эжени Шатань, свою неспособность находиться в атмосфере страданий, запирающей грудь.
Они, как всегда, стояли перед убитым горем гастрономом, переминаясь с ноги на ногу, свесив руки, широко раскрыв глаза, преисполненные одновременно сострадания и ужаса, что болезнь прервала длинную череду их привычных трапез.
Адель приоткрыла дверь, чтобы подать шато-шалон, которое Доден всегда предлагал перед едой. Из кухни донесся восхитительный аромат, который, казалось, слетел с вершин кулинарного Олимпа.
Учуяв этот волшебный зов, Доден-Буффан воодушевился.
Разве не пришло время в эти мрачные часы показать своим друзьям, а завтра и всему миру, куда успела дойти слава о нем, чего стоит душа такого художника, как он, и насколько вдохновляющей моральной силой обладает гастрономия – этот символ и часть высокого искусства!
Он пригласил Трифуйя, Рабаса, Бобуа и Маго сесть. Разлил им густое золото шато-шалон. Затем неторопливо, взвешивая каждое слово, оберегая его от непроизвольных страданий, как взвешивают каждый свой шаг на краю пропасти, он начал говорить:
– Не тревожьтесь, друзья мои, наслаждайтесь спокойно и без сожаления каждым глотком этого драгоценного вина, которое нам подарила наша земля и которое я предлагаю вам. В ваших просветленных глазах я читаю радость, которую приносит этот золотистый нектар, проникая в глубь вашей души. Только плохое искусство оставляет после себя воспоминания о трапезах, к которым не хотелось бы возвращаться, о блюдах, которые не хотелось бы снова вкусить, аромат которых не хотелось бы еще раз вдохнуть. Пейте, друзья мои. Я хочу, чтобы вы видели, что боль недостаточно сильна, чтобы возобладать над душой, сформированной красотой, черпающей элементы своей смелости в совершенстве форм, звуков, оттенков и вкусов. Страдание? Разве не схоже оно по природе своей со сладострастием? Разве Бог не хотел показать, что наивысшая боль и наивысшее наслаждение едины, разве не было в этом цели напомнить нам, что наша способность чувствовать ограничена, что наши радости и наши горести по сути своей имеют одинаковый вкус?..
Вопреки его эпикурейскому оптимизму, печальное состояние его больной ноги все же придавало речи Додена нотки меланхолии.
– Страдания, – продолжал он, – не существует до тех пор, пока наша душа не признается, что капитулирует перед ним. Тот, кто обрел в самом себе идеальный мир, в котором правит исключительно его воля, может, таким образом, укрыться в нем, найти в нем спасение. В этот час мое тело страдает, но мой разум вслед за улыбками на ваших губах, прикасающихся к этому вину, которые смягчают вашу дружескую скорбь, парит в садах мечты, где мы уже накрыли стол для наших трапез…
Единственный из всех Рабас уловил тонкую иронию этого скрытого упрека. В действительности лишь страстное тепло шато-шалон помогало четырем друзьям переносить мучения хозяина дома.
