Отъезд был назначен на двадцать седьмое июня. Доден поручил Адели подготовить сундуки. Он позаботился о том, чтобы наполнить огромную сумку из кожи и гобелена гастрономическими книгами, чтение которых должно было выдернуть его из столь пугающей реальности. В его личном багаже была также огромная бутыль виноградного вина. На протяжении многих и многих лет он не покидал ни своего кабинета, ни своего дома, ни своих друзей более чем на два дня, поэтому в ночь перед отъездом ему практически не спалось. Он глубоко размышлял над той мыслью, что неудобства, сопряженные с лечением, с путешествием, которое они с женой собирались предпринять, скорее приведут к непоправимому ухудшению их здоровья и покончат с их прекрасной жизнью быстрее, чем все эти колики и приступы, перенесенные дома. Не найдя ни одного веского и решительного повода, чтобы отменить поездку, он запретил себе дальше думать об этом, особенно теперь, когда прощание прошло на публике, когда дилижанс был заказан, комнаты забронированы и весь город на протяжении двух недель только и делал, что судачил об их отъезде. И все же его переполняло беспокойство. Его воображение рисовало дилижанс на дне канавы, отвратительный вкус еды, которую им будут подавать. Он видел себя раздутым до такой степени, что задыхался рядом с Аделью, булькающей при каждом шаге от переполняющего ее водопада. Он представлял их обоих, изнуренных зловонной жидкостью до такой степени, что они не смогут отправиться в обратный путь и будут вынуждены до конца своих дней оставаться в захолустье этого немецкого герцогства. Особенно живописно он представлял себе жалкие столы бесславных трактиров, он вдыхал запах жира и безвкусной стряпни, простецкого жаркого и отвратительного рагу. Более уставшая и менее взволнованная госпожа Доден-Буффан блаженно храпела в соседней комнате.
Трели птиц, проснувшихся с первыми лучами солнца, заставили бедного гурмэ вздрогнуть: они звучали для него похоронным маршем. Час приближался, и теперь, когда он был вынужден покинуть родные места, предметы вокруг казались ему пропитанными очарованием, которого он никогда не замечал, и странным духом меланхолии. Впервые за все время он увидел обстановку, в которой жил.
Бобуа, Маго, Рабас, Трифуй и доктор Бурбуд окружили несчастную пару возле экипажа. Как все нормальные люди, которые с уважением и трепетом идут навстречу неизвестности, месье и мадам Доден-Буффан оделись в дорогу во все парадное: серо-бежевый плюшевый цилиндр, пиджак с золотыми пуговицами и длинные брюки до пят, шляпка из итальянской соломы, украшенная россыпью шелковых цветов, элегантное платье с рюшами и кружевами. Тысячи чемоданов, сумок, котомок, узелков и зонтиков. Прежде чем замереть на верхней ступеньке, Адель оставила последние наставления Пьеретте и служанке, на глазах у которых выступили слезы. Путешественники в последний раз попрощались со своими друзьями, после чего, бесконечно грустные и растерянные, удобно расположились на небольших круглых подушках из парусины с розовым орнаментом, которые были разложены на сиденье. Экипаж тронулся и умчался прочь, оставляя после себя скрежет, топот и вихрь пыли.
Пока они ехали по Франции, поездка была относительно счастливой. Пара дремала, покачиваясь на высоких пружинах, изредка выходя из этого оцепенения, вызванного избытком эмоций, смутной тревогой и монотонным движением, чтобы перекусить. И он, и она молчаливо, не обсуждая это друг с другом, признали, что, находясь в столь исключительных условиях и тем более накануне лечения, которое должно исцелить их от всех болезней, соблюдать диету, предписанную врачом для нормальной жизни, больше нецелесообразно. Поэтому обеды и ужины изобиловали мясом, рыбой и винами. Незапланированные перекусы между основными приемами пищи, когда они останавливались в каком-нибудь трактире, отвлекали их от скучной дороги. Более того, еда, которую им доводилось отведать, хотя и не достигала изысканного уровня их собственной кухни, все же имела свое очарование. С высоты своего вкуса Доден проявлял исключительное дружелюбие и снисходительность. Некоторые местные блюда, некоторые способы их приготовления даже нашли отклик в душе маэстро. Он не боялся отдавать блюдам должное и интересовался рецептами приготовления. В такие моменты он призывал на помощь все свои лирические силы, чтобы снова радоваться и анализировать. Он снова много говорил. К тому же несколько незапланированных бутылок вина вернули ему хорошее настроение, бодрость и жизнерадостность. Струйки вина из старых кувшинов, ароматы вкуснейших и с любовью приготовленных блюд словно ласковыми волнами будоражили его душу.
– Вот видишь, Адель, – говорил он, – путешествовать все-таки прекрасно. Мы расширяем сферу наших знаний, мы учимся, мы вкушаем новые радости…
Адель слушала, не слишком понимая, но ела и пила за двоих – и как знаток, и как практик кулинарии. Ее настроение в точности соответствовало взлетам и падениям настроения ее господина и повелителя.
