Затем они садились обратно в экипаж. Луга, ручьи и долины снова начинали проноситься мимо. Они оба нашли их менее плодородными, менее чистыми, менее свежими, чем луга, ручьи и долины их родины, от которой все дальше и дальше их уносил каждый поворот колеса. Они чувствовали себя потерянными, чужими в далеких краях… это вызывало в них чувство смущения… а потом голода, и они закрывали глаза в ожидании следующего приема пищи.
Несмотря на мудрое решение ехать как можно медленнее, в соответствии с которым Доден-Буффан организовывал их поездку, они все-таки добрались до границ королевства.
Здесь наш гурман собрал всю свою волю в кулак. Им предстояло ступить на чужбину, и для малоподвижного человека, самым долгим вояжем которого за последние тридцать лет была поездка от дома до ближайших деревень возле Женевы и кантона Во, расположенных неподалеку от его провинции, это событие приобрело особую значимость, предвещавшую немало непредвиденных перипетий. Предводитель этого путешествия, он обязан был владеть собой ради своей спутницы, чтобы защитить ее от возможных опасностей. Он выпрямился, прикрыл свой внушительный живот хлопчатобумажным жилетом с цветочным узором, поправил головной убор, а затем, проверив время, спрятал часы вместе с цепочкой в карман. И так, галантный, великолепный и с подозрением озирающийся по сторонам, он приблизился к пограничной службе его превосходительства герцога Баденского. Когда неприятная приветственная церемония закончилась – и Доден выдержал ее с презрительным молчанием, тем более упорным, что он не понимал ни единого предательского слова на языке этих чиновников в черных сюртуках с отворотами и амарантового цвета окантовками, – путешественники заметили перед зданиями администрации длинный стол, накрытый для гостей, на середине которого возвышался огромный котел, водруженный на плиту. Вокруг этого дымящегося предмета были расставлены тарелки, стопки нарезанного кусками черного хлеба и множество керамических кружек.
Прибытие почтового экипажа тут же развеяло замешательство пары относительно содержимого котла, который они с любопытством осматривали. Молодая светловолосая женщина, красивая, воздушная, хотя и немного раскрасневшаяся, с мечтательным и невинным взглядом тотчас же бросилась вниз по ступенькам. Одутловатый повар-великан приподнял крышку сосуда, и поэтичная Гретхен, засучив рукава из органзы на своих длинных руках сизоватого оттенка из-за виднеющихся вен, двумя изящными пальцами вытащила пару пухлых сосисок, с которых капал кипяток. Держа здоровенный ломоть хлеба в другой руке, она впилась в добытую «вюрстхен»[46], кожица которой растрескивалась под натиском зубов. Вытекающий горячий жир, капая с ее розовых губ, начал постепенно покрывать липким лаком атласную кожу подбородка. Вслед за первыми пошли еще две сосиски, затем еще две, всегда в сопровождении ржаного хлеба. Все эти сальные, тяжелые и жирные съестные припасы заливались вдогонку густым пивом.
Доден-Буффан и Адель наблюдали за этим пиршеством ошалелыми глазами. Было всего десять утра, и, очевидно, такая внушительная закуска должна была заглушить аппетит этой хрупкой особы где-нибудь до вечера. Гурмэ испытывал к ней странное чувство уважения, смешанного с отвращением, которое вызывала эта жирная маска, образовавшаяся на лице. Тем не менее он решил попробовать эти сосиски, которые, сколь отпугивающими ни казались бы на первый взгляд, источали довольно сильный аромат копченостей. Хотя ему не очень нравилась идея брать сосиски руками, он все же отважился на это. Откусив один раз, он тут же побледнел и нахмурился, а затем намеренно раздул щеки, думая, что при помощи этой резкой и выразительной мимики сможет хоть как-то спастись от проклятого потока горячего жира, который уже забрызгал его выбритые щеки, залил его безупречный подбородок и стек по ухоженной ладони в рукав, обжигая его. Он поспешно, но не без величественности выложил на стол местные деньги, которые только что обменял, бросил остатки сосиски постовой собаке и, пытаясь освободить свою челюсть от клейкого теста черного хлеба, которое буквально сковывало рот, потащил Адель к их экипажу, где, суровый и возмущенный, тут же забаррикадировался изнутри против злых влияний, которые, как он чувствовал, витали вокруг них.
