Комната, которая могла бы служить матери и бабке Акнир уборной, а могла служить и иным, тайным, целям, вся была устремлена к огромадному зеркалу, занимавшему целую стену.
«Омут», – подумала Катя.
Большое голубоватое стекло обрамляла чудесная лепнина: крупные водяные лилии, перламутрово-белые, желтые, розовые цветы и ядовито
В отличие от помпезного бело-золотого барокко, стиль Модерн обожал обряжаться в природные цвета и, обожая их, обнажал суть природы… Не пасторальные пейзажи, готовые улечься покорным ковром к ногам человека – всевластная Великая Мать!
Три пустых ярко-зеленых стены перетекали в мягкий зеленый ковер с похожим на водоросли, длинным, колышущимся ворсом, засасывающим ногу по самую щиколотку. И, глядя на заполонившее четвертую стену титаническое зеркало, ты вдруг понимаешь, что смотришь на водную гладь не снаружи, а со дна водоема глазами порабощенного им утопленника.
«Утопленник» стоял перед зеркалом – выпрямив плечи, выпятив грудь, гордо задрав подбородок…
– Я покажу им, кто властелин! – грозно изрек он.
– Ты! Ты! Ты – мой герой!
…а на коленях пред ними, утопив нос в ковре, стояла Даша Чуб.
– Мы! – вскрикнул мужчина. – Мы, Николай второй, император и самодержец российский, царь польский, великий князь финляндский…
– Ты – просто бомба. Ты просто бомбовый царь! – завторила Даша, глухо отстукивая лбом в такт своим утверждениям.
И Катерина Михайловна угадала в «утопшем» царя Николая ІІ… И усомнилась в своей догадке.
Царь Николай был невысок и скучен лицом, в его больших непонятных глазах всегда было слишком много отрешенности, слишком мало значительности и жажды выпятить свою значимость. Неприметная обычность, почти монашеская постность его лица раздражала многих, а многими принималась за надменность и сухость.
– Я всегда был слишком добр, и все этим пользовались!.. Но время моей снисходительности и мягкости миновало. Теперь наступает царство воли и мощи!
– Да! Да! Ты всех их порвешь!!! – убежденно крикнула Чуб.
И Катерина Михайловна была готова согласиться с ней.
Жестокость и страсть, перечертившие лицо экс-императора, наделили его магнетической притягательностью надвигающейся бури
– Обещаю… Я буду Петром Великим! – разрезало воздух. – Я буду Иваном Грозным. Я буду императором Павлом! – слова прозвучали пугающе. Страстная ненависть шторма рокотала в его обещании. – Я заставлю всех дрожать передо мной, раз мой народ не понимает иной любви, кроме дрожащей. Раз самые жестокие, самые кровавые монархи были названы лучшими, а за мою доброту меня нарекли Николаем Кровавым… Я никогда не упускал случая показать им доброту и любовь… Но любви одной им мало… Я дам им кулак! Такова их натура. Они говорят: «Нам нужен кнут». Ребенок, обожающий отца, должен бояться разгневать его… Они должны научиться бояться меня. Их следует научить повиновению!
– Да! – с готовностью поддакнула Даша. – Их место под плинтусом! Мы всех загоним под лавку…
А Кате почудилось, что омут комнаты закрутился воронкой, кипящей, почти осязаемой ненависти, готовой затянуть в глубину все и вся.
– Я сокрушу их всех. Я утоплю их в крови. Я соберу тех, кто мне предан и сам их возглавлю… Все, кто откажется повиноваться, будут расстреляны! Все, кто осмеливается бунтовать, будут расстреляны! Всех пропагандистов – расстреливать на месте…
– Пусть только вякнут, я сама пристрелю! – поклялась Даша Чуб.
– Я объявляю в стране военное положение. Россия выходит из Великой войны. Раз мои союзники предали меня…
– Да! Антанту на мыло!
– Если Аликс еще раз осмелиться назвать меня своим бедным слабовольным муженьком, она будет помещена в монастырь… Жена должна знать свое место!
– Что это? – не выдержала Катя.
Акнир быстро приложила палец к губам и бесшумно вернула дверную створку на прежнее место.
– Присуха, – сквозь зубы сказала она. – Теперь они оба безумно любят царя.
– И как скоро это пройдет? – тревожно уточнила Екатерина Михайловна.
– Надо выждать тридцать один час и отпоить отваром из ямши… – кисло проговорила девчонка.
– Слава те, Господи, – уняла волнение Катя. – Тридцать один час – не так много.
– Я еще не сказала, – криво договорила Акнир, – сколько их нужно отпаивать. Ей хватит суток. Она – эгоистка. Главное, чтоб не видела рядом предмет любви – и попустит.
– А он?
