Я завороженно смотрю на дядю Борю. У него затуманились глаза, а по большому ноздреватому носу стекает небольшая капелька-слезка. Он и видит меня, и не видит. Мне кажется, что это он там сейчас, внутри книжки, бродит по рынку и вдыхает ароматы русского хлебосолья…
– Дядя Боря, – внезапно спрашиваю я, – а правду соседи говорят, что вы куда-то уезжать собрались?
Лицо Бориса Абрамовича мгновенно костенеет и становится каким-то землистым.
– Деточка, а кто конкретно говорит?
– Не помню! – честно признаюсь я и прижимаю руки к груди. – Миленький, добренький, любименький дяденька Боренька! Ну, зачем вам уезжать из нашего города? Вы же потом скучать будете. Да и нет городов лучше нашего. Я и Москву видела, и Киев, и эту, как ее, Среднююазию… Там кое-где, конечно, чуть-чуть красивее, но только капельку. И базар у нас самый вкусный, и Днепр самый широкий. И вон, даже сапожная мастерская под боком – далеко ходить не нужно!
Я привожу самый убийственный аргумент, зная, как трепетно Борис Абрамович относится к своей обувке, да и любой вообще. Даже мои сандалики каждый раз, как приду, влажной тряпочкой протирает, а потом из специальной бутылочки глицерином смазывает. И они блестят, как новые.
– Понимаешь, милая, – дядя Боря почти шепчет, – тебе пока не нужно никому говорить о нашем отъезде. Это страшная военная тайна.
– Ну, вам-то можно, если вы ее знаете?
– И мне нельзя. Мы еще ни в чем не уверены. Если твоя бабушка не поможет, то ничего у нас не получится.
– Ой, так вы в их обкомовский санаторий? По блату??? – проявила я осведомленность.
– Чуть-чуть дальше. Но там тоже тепло, там море, соленое-пресоленое. И, главное, мы там надеемся увидеть внуков.
– Чьих?
– Своих!
– А вам разве меня мало? – решила я обидеться.
– Нет, что ты… Но ты же девочка, так?
– Конечно!
– А баба Аня и я хотим увидеть своих мальчиков.
– Так увнучили бы Аркашку и целыми днями любовались! Так нечестно. Вы уедете, а я потом переживай, скучай, к почтовому ящику бегай…
Дядя Боря молча обнял меня, прижавшись своей огромной головой к моему плечу так, что мне стало даже чуточку больно, и сказал печально:
– Давай не будем загадывать. Загад не бывает богат…
Через пару недель бабушка увезла меня в Анапу. Там должен был состояться какой-то небольшой партийный съезд, посетить который обещал сам Леонид Ильич. А увидеть старого коллегу по соседней области бабушке было крайне необходимо. К сожалению, я слишком поздно узна
Торжественный обед подходил к концу. Партийные боссы со всего Союза съехались сюда, в Анапу, чтобы присутствовать на открытии первой в городе бальнеологической лечебницы.
– Ба, а что такое бальнеологической? – доедая вкусный абрикосовый десерт, поинтересовалась я.
– Это такая грязь, деточка, – объяснила бабушка.
– А что, в СССР уже грязи не хватает? – звонко, на весь зал обратилась я к бабушке.
За столом повисла напряженная тишина… Потом кто-то из дяденек хмыкнул, за ним прыснул в кулак второй, третий… И вот уже вся партэлита смеялась до хрипоты, шепотом и на разные лады повторяя фразу внучки запорожской обкомовской дамы…
На этой веселой ноте мероприятие как-то само собой закончилось, и «актив» (как называла его бабушка) потянулся кто куда. Большая часть народа – в гостиничные номера «Анапы», наспех отреставрированные и задекорированные к торжественному событию новенькими шторами и покрывалами. Те же, кто пил меньше, собрались прогуляться к морю.
В числе последних оказались и мы.
– Ба! А почему Анапа так называется? Такое смешное слово… Как канапе, или… макака…
– Господи, почему «макака»? – нахмурила бровь бабушка.
– Не знаю. Просто мне так чудится. Если бы мне сказали нарисовать слово «анапа», у меня непременно получилась бы мартышка.
– Ты сама словно мартышка. А ведь тебе скоро седьмой год пойдет… Знаешь ли ты, что Анапа – один из старейших городов нашей родины? Ах, как чудесно написал о ней как-то Максимилиан Волошин… Вот, послушай:
