— «Зона условно стабильна, но склонна к спонтанным выбросам. Основная угроза — хищные инферноформы, чувствительные к магии первого и второго ранга…» Хм. Это что ж получается — чем ты слабее, тем вкуснее?
— А ты сомневался? — отозвался Рысин.
Я в это время листал личные записи. У нас были учебные брошюры, но толку от них было немного. Теория теорией, а выживать в Разломе приходилось по другим правилам. Даже кураторы говорили: «забудьте всё, что знаете о стабильной магии. Там она другая».
Постепенно в вагоне становилось тише. Некоторые студенты легли спать, кто-то переехал в соседние купе — устроиться поудобнее или подальше от разговоров. Свет в коридоре приглушили, но в купе всё ещё было достаточно ярко, чтобы не чувствовать себя в гробу.
Мне спалось плохо. Слишком много всего. Голова гудела от мыслей, тело — от тренировок. Я ворочался на верхней полке, слушал, как кто-то храпит через стенку, как гудит магическая изоляция в полу. Несколько раз мне казалось, что поезд едва заметно дрожит не от стыков, а от чего-то другого — словно мы проезжали сквозь невидимые слои.
Где-то в три ночи я проснулся от ощущения холода — не физического, нет, скорее внутреннего. Как будто кто-то провёл пальцем по позвоночнику. Тонко, точно, с намерением.
Я сел, осмотрелся. Игнат спал. Рысин, похоже, ушёл в туалет. Зверев на своей полке тихо бормотал что-то, может, снилось чего.
А за окном мелькало нечто странное — огоньки? Силуэты? Мне показалось, или что-то действительно двигалось вдоль насыпи, как будто кто-то сопровождал состав.
Я зажмурился, сосчитал до десяти, открыл глаза снова. Тьма. Только отражение моего лица в стекле. Что ж мне так везет на всякую хрень в поездах? Сначала тот дед, теперь вот это… Как же меня это задолбало! Глаза закрылись и я наконец провалился в сон.
Утро наступило неожиданно. Поезд резко сбросил скорость, всё завибрировало. За окнами — уже не равнины, а что-то больше напоминающее заброшенную промышленную зону. Бетон, вышки, ржавые конструкции. Мы почти приехали.
— Подъезжаем, — крикнул кто-то в коридоре.
Я слез с полки, потянулся. Все были помятые, невыспавшиеся, но молчаливые — как перед чем-то невероятно важным. Хотя почему "как"? Проверяли вещи, натягивали куртки, шнуровали ботинки.
Когда поезд наконец остановился, мы услышали, как снаружи с лязгом открываются грузовые секции, команды переговариваются, кто-то орёт, чтоб быстрее выгружались.
Двери вагонов щёлкнули.
— Всё, — сказал Зверев. — Выгодим.
И мы вышли.
На перроне стояла не платформа, а что-то вроде временной базы — бетонные плиты, армейские палатки, прожекторы на мачтах, охрана с эмблемами Истребительного корпуса. До самого Разлома было ещё далеко, но воздух уже чувствовался другим — суше, острее, с каким-то металлическим привкусом. Я не сразу понял, что ощущаю, пока Зверев не пробормотал:
— Это артефактная изоляция. Почти на пределе. Дальше — только настоящая зона.
Нас пересчитали, досмотрели по спискам, выдали обновлённые жетоны допуска. Рядом на бетонке стояли шесть тяжёлых армейских автобусов, покрашенных в блекло-серый, с зачарованными стёклами. Кто-то из младших истребителей махнул рукой:
— Грузимся. По группам.
Больше никто не шутил. Даже Игнат. Все просто молча направились к своим машинам, гружёные сумками, артефактными чемоданами, оружием. С этим никто не церемонился: броню оставили в багажных отсеках, а вот магические клинки, посохи, даже некоторые амулеты — держали при себе. Не для вида. На всякий случай.
Автобус оказался плотный, с жёсткими сиденьями и серым тканевым потолком, от которого пахло пылью, металлом и какой-то пропитанной временем магией. Двигатель не рычал — скорее, гудел глубоко и равномерно, как будто внутри было не топливо, а нечто живое.
Поехали мы быстро. Водитель — молодой парень в истребительской форме — молчал, даже не включил музыку. За окном пролетали сухие холмы, обугленные деревья, странные строения, похожие на покинутые ангары. Постепенно всё становилось… не то чтобы страшным, просто ненастоящим.
— Это приграничная зона, — негромко сказал кто-то сзади. — До внешней границы Разлома — километров двадцать. До активной — десять. А там — как повезёт.
Мы ехали почти два часа. Первые тридцать минут ещё кто-то пытался болтать, перекидываться фразами, а потом притихли. Даже те, кто раньше держался бодро, начали смотреть в окно уже без показного интереса.
Я тоже смотрел. На небо, где облака двигались в другую сторону. На дороги, по которым никто не ездил. На покосившиеся указатели, где названия были стёрты. На вышки связи, заклеенные знаками «Зона — проход запрещён». На то, как менялось освещение: будто бы солнце перестало попадать сюда правильно.
Периодически попадались блокпосты — на некоторых стояли солдаты, на других — истребители. Где-то нас останавливали, сверяли номера, запускали сканеры. Один раз пришлось ждать, пока не пройдёт патруль из трёх артефактных машин. Не обычных БТРов, а зачарованных монстров с гравировкой на броне и сигилами на пушках. Они гудели низко, как звери перед прыжком.
